Чехол для кальяна

Чехол для кальяна

Чехол для кальяна

Чехол для кальяна

Судьба подобна женщине —

и если ты хочешь управлять ею —

используй силу.

Никколо Макиавелли. "Государь". 1513 г.

ПРОЛОГ

1937

Когда дедушка Лизандры, Мандарин Лаи Цин, узнал, что ему осталось совсем немного жить на земле, он решил взять внучку с собой в Гонконг. Ему было семьдесят лет или более, но, несмотря на тщедушное телосложение и сморщенную кожу, он еще выглядел вполне достойно, а его черные миндалевидные глаза по-прежнему взирали на жизнь с молодым блеском. Лизандре исполнилось семь, и ее светлая головка кудрявилась множеством золотистых упругих колечек. Она обладала круглыми глазами цвета сапфира и удивительно нежным цветом лица. Последнее, впрочем, никак не отражалось на ее отношении к деду — как бы они ни отличались внешне, Лизандра совершенно точно знала, что Лаи Цин приходится ей дедушкой, а она ему — внучкой.

Путешествие из Сан-Франциско в Гонконг продолжалось всего шесть дней. В светлое время они летели на огромном гидросамолете, а на ночь останавливались в роскошных отелях в тех городах, которые оказывались на их пути. И все время дедушка не уставал рассказывать внучке о своих делах и о Китае — стране, куда они направлялись. Лизандра слушала с интересом.

Когда до Гонконга оставался всего один перелет, и их самолет неуклюже поднялся в воздух, оставляя внизу голубые воды Манильского залива, дед сказал:

— Я уже старый человек и не смогу, к сожалению, проследить, как ты, Лизандра, начнешь свое путешествие по бурным водам реки, имя которой — взрослая жизнь. Увы, я не увижу также как распустится нежный цветок твоей женственности. Я оставляю тебе все, что нужно человеку для жизни на земле — богатство, власть и возможность преуспевания, и надеюсь, что твое существование будет осенено крылами счастья. До сих пор я всегда говорил тебе правду и рассказывал обо всем, за исключением одной Истины. Эта Истина — моя тайна. Знание о ней занесено на бумагу и хранится в прочном сейфе в моем офисе в Гонконге. Однако заклинаю тебя, не пытайся разузнать мою тайну до того момента, пока глубокое отчаяние не охватит тебя, а жизнь станет невыносимой. И если такой день придет, внученька, я молю тебя заранее извинить своего деда, а, кроме того, надеюсь, что моя тайна поможет тебе выбрать верную дорогу к счастью.

Лизандра удивленно кивнула в ответ на слова Мандарина — тот и в самом деле говаривал иногда чрезвычайно загадочные вещи, но она слишком любила его, чтобы придавать значение пустякам, вроде сегодняшней «тайной Истины», и потом — в какое сравнение все это могло идти с тем фактом, что они вместе летят в Китай и именно ее дедушка выбрал в качестве спутницы?

Когда они наконец добрались до Гонконга, то немедленно поселились в белом доме, наполненном всевозможными изысками и экзотическими предметами. Окна дома выходили прямо на залив Рипалс, а множество тихих, словно мыши, китайских слуг тихо выражали свое восхищение непривычными для них светлыми волосами и голубыми глазами Лизандры, а также утонченной хрупкостью Мандарина.

Когда они приняли ванну и поели, Мандарин вызвал свой автомобиль — длинный элегантный «роллс-ройс» изумрудно-зеленого цвета, и они вместе с Лизандрой отправились в штаб-квартиру Лаи Цина — многоэтажное здание, нависшее огромной скалой над скромным жилым массивом на пересечении улиц Королевы Виктории и Де Во.

Держа девочку за руку, Мандарин повел ее вверх по лестнице, демонстрируя достопримечательности дома — бронзовых львов, охранявших входные двери, приемный зал удивительной красоты, где полы и стены были выложены разноцветным мрамором, высокие колонны из любимого им малахита, поддерживавшие потолок, скульптуры из жада, расставленные тут и там, изумительные мозаики и резные панели. Затем они навестили каждый офис, и Мандарин представил Лизандру служащим, начиная от уборщика и кончая самыми высокопоставленными тайпанами-менеджерами, трудившимися во благо могущественной империи Лаи Цина. Лизандра вежливо раскланивалась со всеми и внимательно слушала разговор взрослых, то есть вела себя так, как ее научил дедушка Мандарин.

День начал клониться к закату, и девочка устала, но до конца было еще далеко. Выйдя из здания и не обращая внимания на шофера и лимузин, дедушка нанял рикшу, и они покатили на тонких велосипедных колесах мощностью в одну человеческую силу, пробираясь сквозь неразбериху запруженных народом улиц, сопровождаемые тем не менее роскошным автомобилем, который медленно двигался в отдалении. Рикша чутьем находил дорогу в лабиринтах узких переулков и тупичков, неуклонно держа путь к заливу. Водитель «роллс-ройса» подобным чутьем не обладал и безнадежно застрял на одном из перекрестков. В конце концов, через час, который для уставшей Лизандры показался вечностью, рикша остановился перед, входом в старый деревянный домишко, покрытый крышей из ржавого цинка. Девочка с недоверием посмотрела на дедушку, с трудом выбравшегося из утлой колясочки и подававшего ей, словно взрослой даме, руку.

— Пойдем, внученька, — сказал Мандарин спокойно. — Это именно то самое место, ради которого мы проделали долгий путь. В этом домике началось исполнение того, что я называю судьбой Лаи Цина.

Лизандра крепко ухватилась за руку старика, и они направились к потрепанным деревянным дверям домика. Девочка заметила, что, хотя двери и выглядели старыми и непрочными, они были тщательно укреплены толстыми металлическими полосами и, судя по всему, заперты на прочные засовы. Весь дом вообще носил на себе следы ремонта, а маленькие подслеповатые окошки, подстатье дверям, оказались забраны блестящими стальными решетками.

— Только огонь в состоянии уничтожить склад, принадлежащий Лаи Цину, — заявил Мандарин полным уверенности голосом, — а подобное никогда не случится.

Лизандра знала секрет его уверенности в том, что старому складскому помещению не страшен огонь, — дело в том, что предсказатель будущего, с которым старый Мандарин советовался каждую неделю, еще много лет назад поведал дедушке, что принадлежащие ему богатства никогда не сгорят.

Мандарин дважды постучал в деревянную дверь. В ответ через несколько секунд раздались звуки отодвигаемых засовов, и дверь медленно приоткрылась. В дверном проеме показалось лицо вежливо улыбавшегося китайца лет сорока, который, низко кланяясь, пригласил их войти.

— Прошу достопочтенного отца и его луноподобную внучку почтить своим высоким присутствием их недостойного слугу, — сказал человек по-китайски.

Лицо Мандарина осветилось улыбкой, и он сжал человека в объятиях, затем они отступили на шаг и внимательно взглянули друг на друга.

— Рад снова увидеть тебя, — проговорил Лаи Цин, но по печальному выражению, появившемуся в его глазах, сторонний наблюдатель мог бы сделать вывод, что старик считает встречу эту последней.

— Мой сын Филипп Чен, — представил Лаи Цин Лизандре хозяина склада. — Я называю его своим сыном, потому что он начал служить нашей семье, когда был еще моложе, чем ты. Он сирота и со временем стал мне не менее родным, чем бывают собственные дети. Теперь он мой помощник и замещает меня в деле здесь, в Гонконге. Кроме того, он единственный человек на свете, которому я доверяю.

Глаза Лизандры расширились от удивления, и она с интересом взглянула на нового знакомца, хотя дедушка уже увлек внучку в глубь склада, который лишь поначалу казался небольшим и, пожалуй, слишком несовременным. Впрочем, полки, протянувшиеся вдоль стен, были пусты и запылены, а все помещение освещалось единственной электрической лампочкой, сиротливо висевшей на конце длинного шнура. Лизандра с некоторым страхом заглядывала в темные углы, а однажды даже инстинктивно метнулась назад, прижавшись всем телом к деду, но, как выяснилось, глаза, напугавшие ее в темноте, принадлежали не загадочному дракону и даже не крысе, которые, по мнению Лизандры, только и могли здесь обитать, а мальчику-китайцу, неожиданно выступившему из мрака.

Филипп Чен, указав рукой на ребенка, не без гордости представил его гостям:

— Мой господин! Имею честь познакомить тебя и твою достойнейшую внучку с моим сыном Робертом.

Под проницательным взглядом Мандарина мальчик низко склонил голову.

— Когда я видел тебя в последний раз, тебе было всего три года, — задумчиво произнес старик, — а сейчас тебе уже десять — ты почти юноша. У тебя смелые глаза и широкий лоб. Надеюсь, ты окажешься во всем достойным твоего преданного нашей семье отца.

Лизандра с любопытством изучала мальчика: тот был невелик ростом, но хорошо сложен и мускулист, одет в кремовые чесучовые шорты по западной моде, белую рубашку и серый пиджак с эмблемой школы на нагрудном кармане. Когда Мандарин отвернулся и обратился с вопросом к его отцу, мальчик пытливо оглядел Лизандру небольшими, прикрытыми круглыми очками глазами. Встретившись с ней взглядом, он некоторое время не отрываясь смотрел на девочку, потом вежливо поклонился и последовал за своим отцом, который провожал высоких гостей к выходу.

— Я надеялся устроить настоящий прием в вашу честь у себя дома, — в голосе Филиппа прозвучала печаль, — но вижу, как вы утомлены.

— Мне было вполне достаточно взглянуть на тебя в течение нескольких минут, чтобы убедиться, что ты по-прежнему остался мне добрым сыном, каким был всегда. — Лаи Цин снова обнял Филиппа и прижал его голову к своему плечу. — Остается лишь просить тебя всегда любить и охранять членов нашей семьи и их дело, как ты поступал до этого, если мне придется в ближайшее время распрощаться с этим миром.

— Даю тебе в том слово, достопочтенный отец. — От нахлынувших эмоций Филипп прикрыл лицо рукой.

— В таком случае я могу умереть спокойно, — тихо сказал Мандарин и, взяв Лизандру за руку, направился к ожидавшему их рикше.

Когда они пустились в обратный путь по узенькой улочке, Мандарин обернулся и посмотрел на почти скрывшийся из виду старый пакгауз, потом обратился к Лизандре:

— Никогда не стоит забывать место, где ты начинал. Из-за дурной памяти человеком овладевает гордыня, и тогда мы можем вдруг решить, что слишком умны или слишком могущественны, а подобные мысли приносят неудачу семье и делу, которым занимаются твои близкие.

Вернувшись в дом на берегу залива Рипалс, Лизандра поразилась количеству ожидавших ее подарков. С криком восторга одну за другой она открывала коробки и коробочки, хранившие в себе то жемчужное ожерелье удивительной красоты, то изысканно выполненные разные фигурки из жада, шелковые платья или расписанные от руки веера. С удовольствием глядя на внучку, старик, тем не менее, не уставал повторять:

— Запомни, все эти вещи дарят тебе не потому, что вокруг только друзья, желающие доставить приятное, а потому, что ты Лаи Цин.

Только много лет спустя она оценила справедливость слов старого Мандарина.

Когда Мандарину настала пора распроститься с земным существованием — а это произошло холодным октябрьским днем в Сан-Франциско, — только Фрэнси, красивая белая женщина, известная в городе как наложница умирающего, была допущена к ложу Лаи Цина.

Она обтирала ему лоб прохладным полотенцем, держала за руку и произносила слова утешения. Перед самым концом старик приоткрыл глаза и с нежностью посмотрел на женщину.

— Ты знаешь, что делать дальше? — прошептал мандарин.

Она кивнула:

— Да, знаю.

На лице умирающего появилось выражение покоя и умиротворения, после чего он испустил последний вздох.

Останки Мандарина Лаи Цина не отослали на родину в Китай, чтобы захоронить их рядом с прахом его предков, как того требовал обычай. Вместо этого Фрэнси наняла роскошную белую яхту и украсила ее алыми лентами. Затем, надев на себя белоснежные траурные одежды, в сопровождении только Лизандры, она вышла на яхте в море и развеяла прах покойного по заливу Сан-Франциско. В этом состояла последняя воля Мандарина.

Часть I

ФРЭНСИ И ЭННИ

Глава I

1937

Вторник, 3 октября

Энни Эйсгарт — маленькая пухлая женщина с большими и выразительными темными глазами, волосами цвета каш тана, подстриженными по моде, и глубокой морщиной, залегшей между бровями. «Сотворена годами беспокойной жизни», — имела обыкновение говорить о морщине Энни. Ей исполнилось пятьдесят семь лет, почти тридцать из них она была подругой Фрэнси Хэррисон и знала о последней абсолютно все.

Энни являлась владелицей расположенного на площади Юнион роскошного отеля «Эйсгарт Армз», которым она сама и управляла с присущими ей ловкостью и деловой сметкой. Она была энергична, упряма, словно мул, и обладала нежным сердцем, податливым, как шоколадный крем. Кроме того, Энни состояла президентом международного консорциума «Эйсгарт Хоутелз» и входила в правление концерна Лаи Цина, которому принадлежали отели в шести странах мира. Что и говорить, нынешняя Энни Эйсгарт проделала гигантский путь от простушки из Йоркшира, которой когда-то считалась.

Так вот, в настоящий момент Энни стремительно шла по коридору своего отеля в Сан-Франциско. Стены коридора были отделаны дубом, ноги по щиколотку утопали в пушистом ковре, Но сейчас она была слишком обеспокоена, чтобы обращать внимание на все эти красоты. Как рачительную хозяйку, ее волновало, разведен ли уже огонь в огромном Елизаветинском камине, Подобный вопрос занимал Энни ежедневно — как зимой, так и летом. Впрочем, заодно она наблюдала и за действиями официантов, облаченных в красные охотничьи камзолы и охотничьи же бриджи, готовых в любую минуту броситься на зов посетителя. Энни еще забежала в бар, отделанный полированным металлом и выложенный пластинами под малахит, удовлетворенно кивнула при виде слаженной работы барменов и обрадовалась, словно в первый раз, наплыву богатой публики, состоявшей из наиболее известных и блестящих людей города. Затем она проскользнула через украшенный зеркалами под потолок обеденный зал, задержавшись на минуту, чтобы обменяться приветствиями с постоянными клиентами. Энни довольно улыбнулась, услышав, как кто-то из гостей шепотом сообщил соседу, что она не кто иная, как знаменитая Энни Эйсгарт, и что место, где все они находятся, — ее первый отель и к тому же самый любимый. Не забыты были также ее отменные внешние данные, ну и, разумеется, миллионное состояние.

Природная наблюдательность Энни была столь хорошо натренирована годами постоянной активной деятельности, что она без малейшего труда замечала то тут, то там даже ничтожные отклонения от заведенного порядка — вон ковер съехал на дюйм от положенного ему места, пепельница переполнена окурками или гость слишком долго ожидает своего заказа. Энни любила свой отель — ведь она построила его чуть ли не собственными руками и все время расширяла — от десяти комнат до двухсот. Здесь она знала каждый дюйм, знала, что и как работает, включая разветвленную систему электропроводки и сложное функционирование обогревательных устройств и труб. Она в любое время дня и ночи могла ответить на вопрос, сколько простыней из ирландского полотна хранится у кастелянш на каждом этаже, сколько фунтов первосортной чикагской говядины заказано шеф-поваром на текущей неделе и кто именно из обслуживающего персонала дежурит в настоящий момент. Она даже помнила имена выезжающих или въезжающих гостей.

Она могла с точностью до грамма определить количество стирального порошка, необходимого работницам прачечной для стирки изысканных розовых скатертей, заказываемых в Дамаске, и лично показать горничным, как следует чистить ванную. В свое время она сама определила цветовую гамму, подобрала материалы для отделки и мебель в каждом из помещений отеля и придирчиво наблюдала за ремонтом. Для отделки залов и комнат, где публика собирается поболтать и выпить по коктейлю, Энни, например, выбрала добротный стиль богатого деревенского помещичьего дома, которым славится Англия. Для более интимных уголков и баров поменьше, по ее мнению, лучше подходил стиль модерн, когда интерьер и мебель выдерживались в зелено-серебристой гамме. Она постоянно следила за составлением меню и покупкой вин, а кофе в отеле готовили по ее вкусу. Словом, ничто в «Эйсгарт Армз» не оставлялось на волю случая, и каждый из менеджеров постоянно находился под неусыпным контролем. Энни была фанатиком чистоты и качества во всем и управляла своим заведением, как когда-то хозяйничала в домике своего отца в Йоркшире уже немало лет тому назад.

Удовлетворенная всем увиденным и сделав вывод, что все идет как надо, то есть отлично, она вернулась назад в разукрашенный мрамором холл и золотым ключиком открыла особую дверь, где скрывался ее персональный лифт, доставлявший Энни на самый верх здания, в ее собственные апартаменты. Пока лифт медленно и плавно поднимал довольную хозяйку в уютную мансарду, она про себя размышляла, отчего это некоторые люди осуждают роскошь. Лифт остановился, дверь бесшумно распахнулась, и Энни оказалась в мире, который принадлежал только ей. Бросив бархатное пальто на спинку кресла, она сразу же прошла к окну, как делала это всякий раз после обхода отеля.

Мансарда — если только так можно назвать монументальную постройку на крыше отеля — возвышалась над всем районом, и сорокафутовые окна гостиной, в которой Энни обычно обдумывала, чем бы еще украсить ее достояние, позволяли наслаждаться красотой города, лежавшего, в прямом смысле, у ее ног. Внизу рычали потоки автомобилей, но здесь было тихо, и ничто не мешало Энни любоваться видом ночного полиса, загадочного и могущественного города-государства, расцвеченного миллионами брызг электрических огней. Она легонько вздохнула, с удовольствием отметив, что зрелище ночного Сан-Франциско и теперь волнует ее ничуть не меньше, чем когда она любовалась им впервые, и, развернувшись на каблуках, с улыбкой оглядела помещение, ставшее ее домом. Энни всегда хотелось, чтобы ее дом не походил ни на какой другой. Именно по этой причине она решила отделывать все интерьеры, советуясь с известным дизайнером.

Дизайнер оказался весьма проницательным, талантливым, вполне преуспевающим и худым. И еще он был уродлив. Энни же обладала не меньшей проницательностью, а уж в смысле успеха добилась всего, что только возможно. Кроме того, она выгодно отличалась от дизайнера и своими внешними данными. Короче говоря, они сразу же отлично поняли друг друга.

— Взгляните на меня, — потребовала Энни, застыв в картинной позе в центре огромной пустой комнаты. — Вам, возможно, кажется, что вы созерцаете коротенькую пухленькую женщину средних лет с каштановыми волосами, но уверяю вас, что в глубине души я рассматриваю собственную персону иначе и считаю себя блестящей блондинкой высокого роста. И на десять лет моложе. Именно для такой женщины вы и должны создать апартаменты.

Дизайнер расхохотался и ответил, что отлично понимает идею Энни. В результате он воздвиг нечто белое с золотом, обильно приправленное серебром, шелком и атласом, лакированным деревом и хрусталем. Получившийся образчик дизайнерского искусства являл собой законченную декорацию для съемок голливудского фильма из жизни богачей. Полы покрыли белыми мраморными плитами, на которые сверху были брошены бархатистые кремовые ковры, огромные окна задрапировали сотнями ярдов кремового же шелка, стены декорировали зеркалами, в промежутках между которыми разместились серебряные канделябры филигранной работы. Меблировка включала глубокие мягчайшие диваны, обитые белым сафьяном, стеклянные столики и алебастровые, хрустальные, на металлических хромированных опорах светильники и торшеры, затемненные абажурами из шелка мягких тонов. Кровать, или, точнее сказать, ложе, предназначенное для Энни, обрамлял балдахин из кремового атласа, вершина балдахина была увенчана серебряной короной, и все сооружение, по словам Энни, напоминало будуар французской куртизанки, что отнюдь не мешало ей гордиться им.

Всевозможные гардеробы, шкафы и шкафчики были выполнены, из дерева ценных пород и покрыты белым лаком, причем все открытые полки в них, да и вообще любые пустые объемы, по желанию Энни заставили высокими вазами, в которых независимо от сезона всегда стояли свежесрезанные белоснежные розы на длинных стеблях. Дизайнер посоветовал заказчице для достижения максимального эффекта при окончательной отделке квартиры использовать не менее пятидесяти оттенков белого цвета. Все это великолепие создавало у Энни ощущение света, роскоши и благосостояния, особенно по контрасту с коричневыми кленами и потертыми, якобы турецкими, коврами, на фоне которых прошла ее юность. Энни, однако, прекрасно сознавала, что ничего из всей окружавшей ее роскоши она в жизни не смогла бы себе позволить, если бы на свете не существовало Мандарина и Фрэнси. И еще, конечно, Джоша, который стал для нее началом всех начал. Все это, несомненно, было делом рук судьбы или счастливого случая — так, кажется, любили говаривать в далеком Йоркшире, где находился дом ее отца и где она провела двадцать шесть лет из отведенного ей срока земного существования.

Но сегодня она отнюдь не собиралась предаваться воспоминаниям. Она думала о Фрэнси. Устроившись поудобней в кресле, Энни в очередной раз перечитала заметку в разделе светской хроники газеты «Сан-Франциско кроникл». Заметка называлась «Смерть Мандарина Лаи Цина». Она гласила: «Мандарин Лаи Цин, весьма известный и не менее загадочный бизнесмен, проживавший в нашем городе, скончался вчера в возрасте около семидесяти лет, однако никто не знает, сколько на самом деле лет ему было. По слухам, он родился в маленькой деревушке на берегу реки Янцзы в Китае, но информации о том, когда он переехал на жительство в Соединенные Штаты, не имеется. Известно лишь, что Мандарин появился впервые в Сан-Франциско в самом конце прошлого века и довольно быстро преуспел как финансист и предприниматель, используя, в частности, в своей деятельности старинную китайскую систему займов, известную как система кругового кредита. Однако в сферу большого бизнеса, куда в те времена китайцы не допускались, он проник благодаря своей скандальной связи с Франческой Хэррисон, дочерью миллионера Гормена Хэррисона, основателя одного из самых крупных банков и наиболее видного гражданина Сан-Франциско. Именно Фрэнси Хэррисон своим именем и положением прикрывала все сделки Лаи Цина как в США, так и в Гонконге, и, по мнению многих, только с ее помощью пресловутый Мандарин превратился со временем в миллиардера.

Лаи Цин с щедростью распоряжался своим состоянием. Он, в частности, создал различные фонды для финансирования деятельности школ, предназначенных для обучения китайских детей, основал несколько стипендий для малоимущих, дав им возможность получить образование в лучших колледжах и университетах страны, с его помощью были построены больницы и приюты для сирот. Поговаривали, что подобным образом он хотел примирить окружающих с тем фактом, что по причине трудного детства сам он так никогда и не получил настоящего образования. К сожалению, в этом он не преуспел, поскольку до сих пор ни один колледж не присудил ему степень почетного доктора, а руководство основанных им больниц, приютов и школ ни разу не предложило ему войти в опекунские советы соответствующих учреждений.

Следует отметить, что Мандарин всегда был загадочным человеком. И его личная жизнь — помимо широко известной связи с так называемой наложницей — до сих пор окутана тайной.

Но самым большим из всех секретов Мандарина остается ответ на вопрос: наследует ли вечно молодая и по-прежнему красивая Франческа Хэррисон состояние умершего магната и насколько это состояние велико? Жители Сан-Франциско, затаив дыхание, готовы следить за развитием событий, которые, как мы надеемся, поставят точку в длинной саге, повествующей о жизни самого загадочного и богатого человека, когда-либо обитавшего в городе Сан-Франциско».

Энни задумалась на секунду, прочитала ли Фрэнси заметку, нашпигованную слухами и сплетнями, и насколько подобные слухи затронули ее. Энни не пришлось участвовать в похоронах Мандарина в волнах залива Сан-Франциско, хотя она знала и любила его столь же долго, как и Фрэнси, — Энни прекрасно понимала, что ее подруга выполняла последнюю волю покойного и обиды здесь ни к чему.

Выйдя из задумчивости, Энни взялась за телефон и, позвонив в приемную отеля, вызвала свой темно-зеленый «паккард», приказав шоферу подать машину к главному входу. Затем она перебросила пальто через плечо и, затолкав злополучный номер «Кроникл» в карман, села в лифт, который повлек ее вниз, в роскошный вестибюль отеля.

Уже в вестибюле, натягивая перчатки, она, как бы между прочим, спросила портье:

— Сенатор и миссис Вингейт выехали из номера?

— Да, мадам, с полчаса как изволили отбыть.

Энни прошла через высокие стеклянные двери главного входа и, кивнув привратнику, возвышавшемуся колонной в цилиндре у дверей, уселась за руль маленького автомобиля. Одно она знала совершенно точно — что и не подумает сообщать любимой подруге о приезде в город Бака Вингейта с женой Марианной и о том, что они обедали вместе с братом Фрэнси Гарри.

Ао Фонг, слуга-китаец, который состоял на службе у Фрэнси больше двадцати лет, распахнул перед Энни двери и сообщил, что хозяйка находится наверху с Лизандрой и успокаивает девочку.

— Передай ей, чтобы не торопилась, я подожду, — сказала Энни и направилась прямо из прихожей в маленькую гостиную Фрэнси.

Она налила себе изрядную порцию бренди, уселась поудобнее и цепким взглядом окинула комнату. На первом этаже, помимо маленькой, располагались еще три гостиных и библиотека, хранившая на своих полках более двадцати тысяч книг, а также кабинет Мандарина, который простотой и аскетичностью мог поспорить с монашеской кельей. Но гостиная Фрэнси вся дышала уютом и изяществом, присущими женщине со вкусом. На стенах висели картины, собранные по всему свету, а в старинной английской горке со стеклянными дверцами были выставлены статуэтки из драгоценного белого жада. На книжных полках рядами стояли журналы и книги, полы закрывали старинные турецкие ковры времен Оттоманской империи. Диваны были надежно защищены от пыли покрывалами нежных тонов из тончайшей верблюжьей шерсти, а тяжелые шторы из золотистого шелка не позволяли постороннему взгляду проникнуть через окна и нарушить покой обитателей комнаты.

Послышался звук отворяемой двери. Энни подняла глаза и увидела входящую в гостиную Фрэнси.

— Наконец-то Лизандра заснула, — сообщила та со вздохом. — Боюсь, ей сильно будет не хватать дедушки Лаи Цина.

— А разве все мы не подавлены случившимся? — отозвалась печально Энни. — Я могу назвать сотни людей, у которых есть причины испытывать благодарность к нему. Он был великим человеком.

Она протянула Фрэнси газету:

— Ты уже читала? Это «Кроникл», но все газеты пишут одно и то же.

— Да, я читала.

Энни взглянула на подругу с глубочайшим вниманием, однако та выглядела спокойной и собранной. Тем не менее Энни заметила, как краска на мгновение схлынула с ее щек, а рука задрожала, когда Фрэнси сложила газету пополам и, пожалуй, чересчур аккуратно начала разглаживать ее на краю стола.

Энни подумала, что Фрэнси ничуть не потеряла своей привлекательности с момента их знакомства, — ее голубые глаза были печальны, но сохраняли яркость и несравненный цвет сапфира, присущие им в молодости. Длинные, гладкие светлые волосы Фрэнси, уложенные заботливой рукой парикмахера, были заколоты на затылке и у висков крохотными гребнями, усыпанными драгоценными камнями, а белое платье из тонкой шерсти красиво облегало фигуру, подчеркивая ее изящные округлые формы.

— Пожалуй, тебе нужно глотнуть немного бренди, — предложила Энни и добавила сочувственно: — Ты выглядишь не совсем здоровой.

Фрэнси отрицательно покачала головой и откинулась на подушки кресла.

— Я просила его не оставлять мне никаких денег, — сказала она. — У меня и своих более чем достаточно, к тому же за мной остаются дом и ранчо. Кстати, после него осталось много дарственных различным людям на довольно значительные суммы денег. Например, семейство Чен из Гонконга должно получить десять миллионов долларов. Самая же крупная часть состояния отходит к Лизандре — примерно триста миллионов долларов, которые находятся на счетах в самых надежных банках, а также его доля в финансовых и промышленных структурах, которая оценивается, по крайней мере, в три раза больше.

Фрэнси нервно покрутила нитку из великолепных жемчужин, украшавшую ее шею.

— Дом на берегу залива Рипалс со всей обстановкой и произведениями искусства он передал в дар Гонконгу с пожеланием устроить там музей изобразительных искусств, к чему присовокупил значительную сумму денег на дальнейшее развитие будущего музея. Ну и, разумеется, все благотворительные фонды, им основанные, получили самостоятельность.

Энни взглянула на подругу с удивлением:

— Я и не подозревала, что у него так много денег. Я имею в виду, я всегда знала, что он богат, но настолько…

— Ах, Энни, — воскликнула Фрэнси, и ее голубые глаза наполнились слезами, — самая печальная вещь заключается в том, что все эти миллионы не смогли дать ему того, в чем он нуждался по-настоящему — ни образования, ни культуры, ни действительного признания в обществе. С детства он был принужден учиться в бедных китайских кварталах у уличных торговцев, а знание человеческой культуры ему заменила тяга к красоте, данная от Бога. Но общество так никогда и не приняло его. И в этом я виню себя. Если бы не я, то он, по крайней мере, был бы пригнан у себя на родине, в Китае, или китайцами, переехавшими в Америку.

— Возможно, ты и права, Фрэнси, в том, что касается китайцев, но общество в нашем городе никогда бы не примирилось с ним. А ведь именно этого он и хотел. Ради тебя.

В ответ на слова Энни Фрэнси достала из маленькой конторки в стиле империи изящный свиток, перевязанный алой лентой, и когда она развернула его, Энни увидела личную печать Лаи Цина — иероглиф на массивном золотом диске.

— Свое завещание он написал собственноручно по-китайски, — пояснила Фрэнси. — Я хочу, чтобы ты выслушала его последнюю волю.

И она прочитала следующее:

— «Согласно моему желанию, ни один представитель рода Лаи Цин мужского пола не может наследовать главного достояния указанной фамилии, а также занимать руководящие места высокого ранга в созданной мной корпорации. Вместо этого наследники мужского пола должны получать денежную компенсацию, что поможет им начать собственное дело и самостоятельно заниматься бизнесом и пробивать дорогу в жизни, как и положено мужчинам.

За многие годы я пришел к выводу, что женщины обладают неоспоримыми преимуществами перед мужчинами. В этой связи я заявляю, что именно особы женского пола после моей смерти будут наследовать главную часть достояния семейства Лаи Цин. Женщины этого семейства будут обладать не меньшей властью, чем великие вдовствующие императрицы, правившие в свое время в Китае. Но они при этом обязаны оставаться скромными и добродетельными и не допускать, чтобы когда-либо печать бесчестья затронула хоть одного из членов упомянутого рода. Точно так же и они сами обязаны оставаться примером для своих близких во всем — включая дело, которому они будут служить, равно как и в их личной жизни. Всякий, кто принесет семейству Лаи Цин бесчестье и заставит тем самым своих родственников потерять лицо перед миром, навсегда изгоняется из семьи и не может быть принят назад. Когда Лизандре Лаи Цин исполнится восемнадцать лет, она, согласно моей воле, возглавит корпорацию, созданную мной, и станет ее владелицей и верховным тайпаном. Пока же она не достигнет указанного возраста, полный контроль над делами корпорации и решающее слово при решении всех важнейших проблем сохраняет за собой Франческа Хэррисон».

— Мне кажется, несправедливо возлагать на девочку бремя такой ответственности, — воскликнула Энни. — Лизандра еще ребенок, и мы даже не в состоянии сказать сейчас, хватит ли у нее ума и способностей возглавить империю, оставленную ей Лаи Цином. Я уже не говорю о том, захочет ли она сама посвятить свою жизнь бизнесу. Фрэнси, ведь история опять может повториться, и ей придется вести борьбу в мире, где правят мужчины. А кто, как не ты, знает, насколько это трудно.

Фрэнси прикрыла глаза, она не любила вспоминать о прошлом. Помолчав немного, она наконец проговорила:

— Поверь мне, Энни, я не хотела, чтобы Лизандра становилась наследницей Лаи Цина. Надеюсь, ты понимаешь, что как только газетчики доберутся до завещания, ее тут же окрестят «самой богатой девочкой в мире». Они сделают из нее всеобщую игрушку, а я больше всего хотела бы дать ей нормальное детство, чтобы потом она, как положено, вышла замуж, родила детей, короче — была бы счастлива. Но Мандарин тоже желал ей счастья. Он полностью спланировал ее судьбу. Когда она закончит школу, она должна будет отправиться в Гонконг. Ей придется жить в семье его соратника и обучаться азам семейного бизнеса. Ей еще предстоит усвоить, что такое тайпан…

Энни сжала зубы:

— Ты не можешь послать девочку в Гонконг одну, и, помимо всего прочего, когда ты собираешься сказать ей правду о завещании Лаи Цина?

Фрэнси ничего не ответила. Она поднялась с кресла, подошла к окну и, отдернув тяжелые шелковые шторы, долго смотрела в темное окно. Перед ней в тумане мигали мириады огней, но Фрэнси не замечала их. Фрэнси вспоминала, как Мандарин на своем смертном одре настойчиво вопрошал, хорошо ли она помнит обещание, данное ему.

— Энни, — сказала она медленно, — даже ты не знаешь всей правды.

Энни резко встала со своего места и решительным движением разгладила юбку.

— Фрэнси Хэррисон, — проговорила она сердито, — все эти годы мы дружили с тобой, и в моей жизни нет ни единого секрета, о котором бы ты не знала. А вот сию минуту ты признаешься мне, что, оказывается, у тебя есть от меня тайны. Все это было бы не столь важно, если бы дело не касалось Лизандры. Но помни, я имею право знать обо всем, что связано с ней.

Фрэнси с раздражением помахала бумагой с иероглифами перед носом подруги:

— Теперь ты знаешь обо всем, что касается Лизандры. Можешь прочесть и убедиться сама!

— Ты прекрасно знаешь, что я не умею читать по-китайски. В любом случае я не об этом хотела поставить тебя в известность.

— Тогда мне нечего тебе больше сказать. Мандарин управлял нашими жизнями по собственному усмотрению, и ты не можешь не согласиться, что, в конце концов, он всегда оказывался прав. Теперь настала очередь Лизандры. И мое дело — лишь проследить, чтобы все происходило согласно его воле.

Надевая пальто и запахивая большой меховой воротник вокруг горла, Энни бросила на прощание:

— Мне не хочется вступать с тобой в пререкания, Фрэнси Хэррисон, но мне не по вкусу то, как ты собираешься распорядиться жизнью Лизандры, и я никогда не смирюсь с этим. Я же, со своей стороны, постараюсь довести до ее сведения, что она всегда сможет прийти ко мне и будет принята с распростертыми объятиями, в случае если дела обернутся не в ее пользу. Надеюсь, она еще не забыла дорогу к своей крестной, тетушке Энни?

И Энни решительно направилась к выходу, но в последний момент заколебалась и остановилась, уже сжимая в ладони ручку входной двери.

— О, Фрэнси, — вздохнула она с сожалением, — я приехала для того, чтобы успокоить и утешить тебя, а сама сделала все, чтобы расстроить. И что я за женщина, в самом деле?

Фрэнси улыбнулась сквозь слезы, и подруги обнялись.

— Ты такая же, какой была всегда, Энни Эйсгарт, и другой мне не надо.

— Помни только, Фрэнси, что прошлое уже закончилось. И на повестке дня стоит будущее. Будущее — теперь самое главное.

Фрэнси покачала головой:

— Для китайцев прошлое — всегда часть настоящего, дорогая.

— Тем хуже, — пробурчала Энни себе под нос, выходя из дома.

Фрэнси через окно в прихожей наблюдала за тем, как в тумане сначала зажглись, а потом растаяли сигнальные огни маленького «паккарда». Было только девять часов, а Калифорния-стрит опустела. Вверху на холме тускло горели фонари, освещая тротуар вблизи от дома, где прошло ее детство.

Это был самый аристократический район Сан-Франциско, Ноб-Хилл. Разумеется, самого первого дома, построенного отцом Фрэнси, давно не существовало. Он рухнул во время великого землетрясения 1906 года, но ее брат, Гарри Хэррисон, перестроил родовое гнездо почти сразу же после катастрофы.

— Для того, — сказал он как-то раз, — чтобы никто — ни в Сан-Франциско, ни во всей Америке — не смел и думать, что существует сила, включая и волю Божью, способная сокрушить Хэррисонов.

Как позже выяснилось, на это оказалась способной только Фрэнси.

Она продолжала созерцать огни Сан-Франциско, расплывавшиеся из-за тумана, и думала о людях, по-настоящему счастливых людях, которые направлялись в этот момент в ресторан или на танцы, и одиночество охватило ее и, подобно холодному серому туману, стало пронизывать все ее существо, заставляя дрожать. Из-за этой внутренней дрожи она поспешила назад в гостиную и подбросила в камин поленце. Потом свернулась калачиком на диване, завернувшись в мягкое покрывало из верблюжьей шерсти. Тишина заклубилась вокруг нее, будто туман, хозяйничавший на улице, неслышно проник и в дом. Сонно тикали часы, потрескивали дрова в камине, но никакие иные звуки в гостиную не проникали. Вполне могло показаться, что она осталась последним живым человеком на земле.

Именно так она чувствовала себя в детстве, когда закрывалась одна в комнате в большом доме Хэррисонов.

Минуты одиночества тоскливо тянулись одна за другой, и Фрэнси наконец посмотрела на часы. Это были простые золотые часы небольшого размера, которые купил для нее целую вечность назад Бак Вингейт, — впрочем, имя Вингейт тоже всплыло из прошлого, а о прошлом сегодня ночью как раз не следовало думать. Но она думала и невольно вспоминала лицо человека — смуглое, слегка удлиненное и до ужаса привлекательное, врезавшееся в память — лицо, которое она и сейчас в любой момент могла представить себе до последней черточки. Восемь лет прошло, а она все еще помнила его. Маленький портрет ребенка, который он подарил ей однажды на Рождество, по-прежнему стоял на ночном столике у изголовья ее кровати, часы — его подарок — она все еще носила на руке, а его клеймо навеки было запечатлено на ее теле. Она просто не могла разлюбить его и надеялась, что ей больше никогда не придется увидеться с ним снова.

Разве не говорил ей Мандарин перед смертью, что ей необходимо забыть обо всем, что с ней случилось в прошлом, и двигаться вперед, продолжать жить дальше?

Мандарин предупреждал ее, что оглядываться назад не стоит, но сказать всегда легче, чем исполнить, и Фрэнси в такт своим мыслям отрицательно покачала головой.

Она встала с дивана, оправила мягкое белое платье и потянулась. Потом нервно подошла к окну и уже в который раз за ночь раздвинула шторы.

Туман рассеялся, и дом брата отлично просматривался из ее окна. Она увидела ярко, по-праздничному освещенный подъезд и вереницу дорогих лимузинов, в которых сидели шоферы в форменных фуражках и терпеливо дожидались своих хозяев. Гарри задавал очередной из своих знаменитых на весь город вечеров.

Она знала, что, несмотря на ходившие по Сан-Франциско слухи о его финансовых затруднениях, брат ничего не жалел, чтобы ублажить своих многочисленных гостей. Угощение готовили только французские повара, вина на его приемах подавали только самых лучших и дорогих сортов, а поставщики цветов по его команде разорили не одну теплицу, срезая самые восхитительные и экзотические цветы для изысканнейших букетов, от которых невозможно было оторвать глаз. Лакеи носили ливреи цвета крови, столь любимого всеми Хэррисонами, а о прибытии гостей возвещал настоящий английский дворецкий, который в свое время служил у некоего герцога и, по слухам, отличался даже большим снобизмом, чем сам Гарри. Фрэнси знала, что на приемах у брата блистают хорошо воспитанные дамы, затянутые в атласные и кисейные платья от Мейнбуше и сверкающие драгоценностями от Картье, а мужчины выглядят весьма авантажно в черных шелковых галстуках и араках. И, без сомнения, рядом с Гарри будет находиться очередная подающая надежды юная киноактриса. И, без всякого сомнения, она будет из кожи вон лезть, чтобы ублажить его, поскольку брат Фрэнси, несмотря на два развода и репутацию женоненавистника — точно такой же репутацией обладал и их отец, — все еще представлял собой лакомый кусочек для любой искательницы женихов, благодаря высокому положению и своим, правда несколько отощавшим, миллионам.

Она задернула шторы и с тоскою подумала, насколько удачно ее брат выбрал время для празднества. Выглядело так, словно он с радостью отмечал день смерти Мандарина, поскольку мертвый Лаи Цин был уже не в состоянии порочить славное имя Хэррисонов.

Глава 2

В одиннадцать тридцать вечера Гарри Хэррисон пожелал доброй ночи гостям и, стоя у дверей, лично проследил за их отъездом. Исключение составила только одна пара — Бак Вингейт и его жена Марианна. Их Гарри проводил до самого автомобиля. Бак Вингейт происходил из хорошей калифорнийской семьи, разбогатевшей сравнительно недавно. Члены этого семейства умели извлекать прибыль буквально из всего — будь то продажа зерна, доходы с недвижимости и с акций, вложенных в строительство железных дорог, или банковских операций. Марианна, жена Бака, принадлежала к старому аристократическому роду Брэттлов, которые с незапамятных времен поселились в Филадельфии и богаты были уже так давно, что сейчас никто и припомнить не мог, на чем они сделали свое состояние, — просто деньги, словно сами собой, текли к ним со всех сторон. Так деньги делают деньги, часто независимо от воли их владельцев. Подобное обычно происходит с состояниями, которые сложились несколько поколений назад.

Отец Бака учился в Принстонском университете вместе с отцом Гарри, а адвокатская контора Вингейтов вела дела семейства Хэррисонов много лет, таким образом, Бак и Гарри знали друг друга в течение всей жизни, хотя никто не назвал бы их друзьями.

Гарри поцеловал на прощание прохладную, пахнущую духами щеку Марианны, и перед тем как скрыться в просторном чреве комфортабельного лимузина, она в ответ улыбнулась ему одними уголками губ, но ее красивые зеленые глаза при этом смотрели холодно. Марианна выглядела словно прекрасная статуя, и даже ее волосы лежали на плечах крупными, словно вылепленными рукой скульптора локонами. Портрет дополняли идеальной формы ярко-красные губы. Одета Марианна была в темно-синее шелковое платье, которое сидело на ней без единой морщинки, и можно было подумать, глядя на ее безукоризненную внешность, что она только приехала на вечер, а не покидает его.

Гарри прекрасно знал, что Марианна вышла замуж за Бака отнюдь не из-за его привлекательности или солидного состояния, — Марианну прельстила карьера политика, которую выбрал для себя ее будущий муж, а она обожала политику и мир политиков. Вся ее семья была в восторге от политики, и почти все ее живые и умершие родственники отдали так или иначе дань этому занятию. В течение нескольких поколений члены семьи Брэттлов занимали посты в кабинете министров, баллотировались в Конгресс и Сенат, хотя до президентства ни один из них так и не добрался. Марианна избрала Бака, потому что надеялась, что ее обаятельный муж когда-нибудь займет высший в государстве пост. Тот в настоящее время являлся сенатором от штата Калифорния и занимал важные государственные должности уже при двух президентах-республиканцах. Сейчас о нем стали поговаривать как о возможном кандидате в президенты. Все шло именно так, как Марианна и планировала. Она не жалела усилий на осуществление своих планов и умело использовала в нужных сферах политический авторитет своего семейства, равно как и собственные незаурядные умственные способности.

У четы Вингейтов имелся дом на Кей-стрит в Джорджтауне, фамильный особняк в пригороде Сакраменто, обширная квартира на Парк-Авеню, а также впечатляющее загородное поместье Бродлэндз в лесистой части штата Нью-Джерси, которое досталось Марианне от дедушки. Еще у Марианны было двое милых воспитанных детей, скаковые конюшни с породистыми лошадьми, гаражи с дорогими автомобилями и несколько акров прекрасных тенистых лужаек, чтобы пить на них чай и играть в крикет в хорошую погоду.

Короче, у Марианны Брэттл Вингейт было все. И, тем не менее, на свете существовал один человек, который мешал исполнению главного ее желания, — это был второй возможный претендент на высший пост в Белом доме, и звали его Гарри Хэррисон. Марианна знала об этом и оттого ненавидела его.

Она холодно сказала:

— Спокойной ночи, Гарри. Не могу сказать, что я в восторге. Боюсь, что киношники — народ не слишком разговорчивый.

Затем, презрительно смерив взглядом платиновую блондинку в облегающем серебристом платье, терпеливо ожидавшую на ступенях дома возвращения Гарри, добавила:

— Хотя, вероятно, данная Гретхен и обладает некоторыми скрытыми от меня достоинствами.

— Грета, — с улыбкой поправил ее Гарри, думая про себя, что Марианна может быть порядочной сучкой. Но он готов был признать, что она роскошная и весьма умная сучка. Стоило только посмотреть, как она срежиссировала политическую карьеру Бака. Гарри и сам был бы не прочь использовать достоинства Марианны в своих собственных интересах, если бы она оказалась на месте тех двух дур, которые были в свое время его женами.

— Спокойной ночи, Гарри, — попрощался с хозяином Бак, с облегчением устраиваясь на сиденье автомобиля и недоумевая, какого черта его занесло на этот прием. В конце концов, он занятой человек, и его время не принадлежит ему, но ведь Марианна, которая ведала его «социальными» связями, имевшими обыкновенно политическую окраску, зачем-то потащила его на обед к Гарри Хэррисону. Он вопросительно взглянул на жену, когда они уже находились на порядочном расстоянии от дома второго кандидата в президенты.

— Не могла бы ты мне членораздельно объяснить, какого черта мы тут делали. Ты ведь прекрасно знаешь, что я терпеть не могу этого парня, — добавил он сердито.

— Я же говорила тебе, дорогой, что его имя еще много значит для некоторых денежных мешков в Сан-Франциско, а трое или четверо из них присутствовали на его вертепчике сегодня.

— Мне совершенно наплевать на Гарри и на его денежных мешков, — холодно заявил Бак. — Больше не заманивай меня на подобные вечеринки.

— Просто я подумала, Бак, что твоя адвокатская контора по-прежнему ведает делами Хэррисонов, поэтому с твоей стороны не слишком-то умно совершенно его игнорировать. Но если ты действительно так уж его ненавидишь, мы постараемся больше у него не бывать, — ответила Марианна с примирительными нотками в голосе.

Когда их автомобиль проезжал мимо дома Франчески Хэррисон, она заметила, что муж повернул голову и взглянул на освещенные окна, но никак не отреагировала на это.

Хэррисон, проводив Бака и Марианну и помахав рукой вслед сигнальным огням их автомобиля, обратил внимание, что, проехав по улице Калифорнии, он повернул в сторону отеля «Эйсгарт Армз», где семейство занимало так называемый Королевский номер, поскольку Марианна посчитала дурным тоном останавливаться до времени в Президентском номере.

Внизу, у подножия холма, горели окна лишь в двух зданиях — в клубе «Юнион пасифик» и в доме его сестры Фрэнси.

Гарри вдруг вспомнил, что перед началом своего званого обеда прочитал в «Сан-Франциско экзаминер» о смерти Мандарина Лаи Цина. В заметке, посвященной этому событию, задавался весьма любопытный вопрос о том, насколько велико состояние почившего в бозе китайского богача. Заметка называлась «Лаи Цин — миллионер», и, естественно, в ней упоминалось о скандальных отношениях между его сестрой и проклятым китаезом.

В очередной раз имя Хэррисонов втаптывалось в грязь, и Гарри почувствовал, как в его груди привычно разрастается желание разделаться с сестричкой. Он с горечью подумал, что если когда-либо у Мандарина существовало намерение уничтожить его, то сейчас для этого самое подходящее время — смерть китайца опять возрождала к жизни старый скандал, хотя именно теперь Гарри хотелось бы меньше всего на свете оказаться в центре внимания газетчиков.

Он медленно поднялся по ступеням, едва взглянув на молодую киноактрису, ожидавшую в вестибюле его возвращения. Она призывно улыбнулась ему, но Гарри даже не замедлил шага.

— Попросите Хавкинса вывести машину из гаража и отвезти мисс Волфи в ее отель, — небрежно обратился он к дворецкому.

Девушка в изумлении проводила глазами его удаляющуюся спину — как же так, ведь они провели вместе три недели, полные любви, и она имела права ожидать, по крайней мере, что ей хотя бы вежливо пожелают спокойной ночи. Но через минуту, когда Гарри вошел в свой кабинет и захлопнул дверь, он уже забыл о самом существовании мисс Волфи. Девушка стала для него частью прошлого.

Гарри погрузился в мягкий кожаный диван и положил ноги на карточный столик из красного дерева. Он кипел от злости, думая одновременно и о сестре, и о Марианне Брэттл Вингейт. Одну он ненавидел, потому что она оказалась продажной девкой и вываляла его имя в грязи, а другую — потому что слишком задирала нос и изображала из себя недоступную леди, кроме того, сегодня вечером она дала ему понять, что имеет на него зуб, и это, несмотря на все его старания, чтобы вечер прошёл как можно лучше. Стоило ли покупать лакеям новые ливреи, тратить целое состояние на закуски и вина и дарить каждой идиотке по букету, которого ни одна из них не стоит. А ведь у них с Марианной своего рода «особые отношения»!

Гарри обладал вполне привлекательной внешностью — он был высок, широк в плечах и носил бороду, как и его отец. Его глаза светло-голубого цвета имели пронзительное выражение, однако светло-русые волосы хотя и сохранили свой блеск, но уже начали редеть на затылке. Самое же главное — ему нельзя было отказать в обаянии, тщательно выверенном и отработанном годами рассеянной жизни. Вообще-то он пользовался признанным успехом среди особ противоположного пола, но сегодня вечером Марианна дала его гордости довольно-таки увесистый щелчок: он посадил ее на почетное место — справа от себя, и она тут же, не обращая на него никакого внимания, принялась увлеченно беседовать с одним из наиболее известных голливудских продюсеров и владельцем Волшебной студии Зевом Абрамом. Когда же Гарри попытался задать ей какой-то невинный вопрос, она вонзила в него свои холодные зеленые глаза и отчеканила официальным тоном: «Бак и я сейчас сократили до минимума большие выходы в свет. Мы ходим лишь на обеды к нескольким близким друзьям или в небольшие интимные компании, где все свои и можно говорить откровенно. Мы, например, считаем, что не дело проматывать огромные деньги на такие вечера, как ваш, особенно когда из памяти еще не изгладилась кошмарная Депрессия, поразившая всю страну». И улыбнулась слегка, чуть-чуть презрительно, кончиками губ. Она не могла не догадываться, что пирушка была устроена специально, чтобы произвести впечатление и на нее с Баком, и на прочих состоятельных гостей, дабы убедить их вкладывать деньги в его нефтяные скважины, и хотела дать ему понять, что не поддалась на его уловку. Она, черт возьми, прекрасно понимала, что без ее поддержки у него нет шансов заполучить вкладчиков.

Гарри налил себе бренди и застыл на мгновение, глядя, как коричневая маслянистая жидкость искрится в тонком хрустальном бокале баккара.

Он откинул голову на спинку дивана и заставил себя вспомнить, как за одну ночь потерпел крушение рынок ценных бумаг и его акции вполовину упали в цене, а еще через несколько дней их стоимость сократилась в десять раз. А потом началась Депрессия, и уже встал вопрос — жить или не жить его банку. Конечно, ему не пришлось бы ликвидировать свой офис на Уолл-стрит и идти продавать в переходах яблоки по десять центов за фунт, но действительность упрямо твердила одно — богатства Хэррисонов, в сущности, больше не существовало. Небольшие деньги продолжали поступать благодаря удачной спекуляции, которую он провернул несколько лет назад, но они словно проваливались в многочисленные дыры, образовавшиеся в его бюджете от убыточных предприятий, которые он, как глава семьи Хэррисонов, считал своим долгом поддерживать. Одним из таких предприятий были и нефтяные скважины, которые его рабочие бурили целый год день и ночь — и все без результата. Будто в трубу улетали время и деньги, а скважины требовали больше и больше. Вот почему он раскошелился на дорогой прием нынче вечером.

Он залпом допил бренди, припомнив старую семейную легенду о том, как его дедушка в свое время хранил в сейфе в Калифорнийском банке золотые слитки, и устало подумал, что дед, как всегда, был прав. Золото — единственный надежный гарант во времена финансовых неурядиц. Ах, как ему сейчас нужна помощь. Необходим капитал для создания новой компании, которая занялась бы разработкой нефтяных скважин на Калифорнийском побережье. Он потому и пригласил Бака Вингейта на прием, чтобы само его присутствие убедило колебавшихся богатых приятелей финансировать новый проект. Он хотел показать всем, что, в сущности, не особенно нуждается в деньгах, а просто предлагает друзьям поучаствовать в деле, которое не могло оказаться проигрышным. Но всю игру испортила Марианна. Она сразу же повела себя как герцогиня, оказавшаяся в окружении мелких вассалов, достаточно вспомнить, как она в недоумении посматривала вокруг себя, будто спрашивала, как это она и ее муж затесались в столь плебейское общество. Несомненно, Марианна сучка, но сейчас ему хотелось, чтобы она или подобная ей находились на его стороне.

Гарри налил себе еще одну порцию бренди. Ему, как никогда, нужен союзник. Пришла пора найти женщину, у которой были бы деньги и власть и которая хотела бы достичь кое-чего в этом мире. Стоит только взглянуть на Бака и его жену. Если бы его жена хоть немного походила на Марианну, он мог бы спокойно сидеть дома и стричь купоны, а, кроме того, возможно, и поглядывать на сторону. Он был уверен, что женщина, подобная Марианне, не стала бы возражать против шалостей своего супруга. Напротив, она, может быть, стала бы даже поощрять некоторые из них, не сулящие особых неприятностей, поскольку увлечения мужа позволили бы ей не затруднять себя по пустякам и сосредоточиться на более важных вещах — ну, там, заботах о доме и детях, выборе слуг, участии в благотворительных вечерах, походах к портному. Самое же главное — такая женщина, как Марианна, смогла бы уделить достаточно времени политической кухне, на которой бы готовился успех ее супруга, она бы активно участвовала во всевозможных политических митингах, выступала на собраниях и тщательно подбирала знакомых в самых высоких сферах, исходя из принципа — что полезно моему супругу, полезно и мне.

Но такой женщины у Гарри пока не было, а Марианна, вместо того чтобы по-дружески помочь, сегодня вечером, в прямом смысле слова, подставила ему ножку.

Гарри опять выпил, уносясь воспоминаниями к женщинам, которых он знал в своей жизни, ко всей этой бесконечной веренице любовниц, однодневок, жаждущих денег, к женам, которые не стоили его любви и которых он не любил, и, конечно же, к Фрэнси. Господи, он помнил ясно, словно это случилось вчера, как его отец говорил ему, еще совсем ребенку, что его сестра сошла с ума и не заслуживает более чести носить славную фамилию Хэррисон. На похоронах своей матери Гарри впервые по-настоящему ощутил собственную значимость — он именовался наследником и сыном, а Фрэнси оставалась обыкновенной девчонкой, с которой можно было не особенно считаться.

Глава 3

Фрэнси не могла заснуть. Ей казалось, что она слышит голоса людей и шум автомобилей, когда гости ее брата Гарри покидали его дом. Мысли Фрэнси, помимо ее воли, опять отправились в путешествие в прошлое, куда им отправляться вовсе не следовало.

Ее первым сознательным воспоминанием было рождение брата. Шел 1891 год. Тогда ей исполнилось всего три года, и она, выкарабкавшись из кроватки в детской, находившейся на третьем этаже, спустилась на цыпочках по лестнице вниз, пытаясь выяснить, отчего в доме поднялся такой шум. Огромный холл, отделанный дубовыми панелями и витражами и украшенный по краям мраморными опорами в итальянском стиле, был залит огнями, и в нем стало светло как днем. Слуги в бордовых ливреях сновали взад и вперед, из кухни в столовую и обратно, неся на блюдах всевозможные закуски под непосредственным наблюдением Мейтланда, англичанина-дворецкого.

Прижавшись к перилам, она с любопытством и удивлением наблюдала за жизнью, доселе ей совершенно неизвестной. Обрывки разговоров доносились до нее из столовой, и она даже различила громоподобный голос отца, выкрикивавший какие-то команды Мейтланду. Потом и сам дворецкий, как всегда, совершенно невозмутимый, в свою очередь, пролаял что-то одному из слуг. А потом ей пришлось притаиться в углу, потому что тот кинулся мимо нее вверх по лестнице.

Через несколько минут слуга вернулся, тщательно прижимая к себе туго спеленутый сверток. Это был ее недавно родившийся братик, о котором она знала только, что он спит в колыбельке рядом с маминой кроватью и которого ей разрешили увидеть лишь однажды, когда отец находился в отъезде. «Он ведь боится микробов, дорогая», — объяснила мама. Слуга умчался со свертком в направлении кухни, а Фрэнси в ужасе прижала ладошку ко рту — неужели они хотят засунуть малютку в печь и изжарить к обеду?

Девочка в страхе прижалась к перилам и увидела, как несколькими минутами позже Мейтланд важно пересек холл и направился в столовую, держа на вытянутых руках огромное серебряное блюдо, закрытое большим серебряным же колпаком.

Страх придал Фрэнси силы, и она ринулась вслед за дворецким. Черно-белый в шашечку мраморный пол холла оказался очень холодным и скользким под босыми ногами, но она храбро добежала до столовой и ворвалась туда через неплотно закрытые двери.

Перед ней простирался бесконечно длинный стол, плотно заставленный серебряной и хрустальной посудой и залитый огнем свечей, горевших в многочисленных канделябрах. Вина сияли рубиновым светом в графинах, а по всему залу вился и стлался кольцами голубой сигарный дымок. Во главе стола сидел ее отец, Гормен Хэррисон. Он был высок ростом, носил бороду и обладал богатырским сложением. Он буквально излучал власть и самоуверенность, которые ему доставляли его богатство и положение в обществе. Его глаза строго следили за Мейтландом, несущим громадное блюдо по направлению к нему. Вдруг он постучал ножом по бокалу, и двадцать три человека, сидевшие за столом в комнате, послушно замолкли.

— Джентльмены, — громыхнул Гормен, — я пригласил вас сегодня вечером в мой дом не только потому, что мне нравится ваше общество, и не для того, чтобы обсуждать вопрос, как сделать наш Сан-Франциско еще более красивым и процветающим. Нет, господа! Сейчас перед вами на столе находится все самое лучшее, что дом Хэррисонов в состоянии вам предложить, но есть еще нечто чрезвычайно важное, что я хотел бы продемонстрировать. Нечто совершенно особенное.

Отодвинув стул, он поднялся во весь рост и торжественно снял серебряную крышку с блюда.

— Джентльмены, — сказал он с гордостью, — позвольте представить вам моего сына и наследника — Гормена Ллойда Хэррисона-младшего.

Крошечный ребенок, почти голенький, если не считать короткой рубашечки, спал на блюде на постели из зеленого мягкого папоротника, совершенно не обращая внимания на смех и аплодисменты. Схватив блюдо и подняв его высоко над головой, Гормен прорычал:

— Джентльмены! Предлагаю тост за моего сына.

И все торжественно выпили за здоровье ребенка самый лучший портвейн, который когда-либо производили виноградники.

Фрэнси стояла у дверей незамеченная и наблюдала, как серебряное блюдо с крохотным человечком на нем передавалось из рук в руки вокруг стола. Малыш по-прежнему оставался тихим и спокойным, как ее тряпичная кукла. Внезапно бросившись к отцу, она огласила комнату страшным ревом.

— Останови их, папочка, останови, — кричала она, обхватив ногу отца ручонками, — не дай им съесть маленького!

— Франческа! — Сила гнева, прозвучавшая в голосе отца, в одно мгновение заставила девочку замолчать. Жестом он приказал слуге убрать дочь из столовой, и тот принялся отдирать ее руки от ног отца, обтянутых безупречными полосатыми брюками.

— Я поговорю с тобой утром, — напутствовал Гормен дочь тихим голосом, но от его тона она похолодела с ног до головы.

В тот вечер Фрэнси в первый раз поняла, что отец не любит ее.

«Ненависть» — пожалуй, слишком сильное слово, чтобы описать отношение Гормена Хэррисона к собственной дочери. Для него она попросту не существовала. Больше всего на свете он желал заполучить сына, поэтому все свои силы, энергию и мечты он сосредоточил на воспитании маленького Гарри, чтобы со временем сделать из него достойного главу Торгового и сберегательного банка Хэррисонов, так же как и множества других принадлежавших Хэррисонам предприятий, которые позволяли вести роскошную жизнь всему семейству и пополняли постоянно увеличивающееся состояние.

Гормен постоянно подчеркивал, что его отец происходил из старинного рода первых переселенцев из Филадельфии, а прадед его матери прибыл в Америку на борту корабля «Мейфлауэр». К сожалению, все его рассуждения были слишком далеки от правды. Правда, его отец, Ллойд Хэррисон, и в самом деле являлся выходцем из семьи эмигрантов, прибывших в Америку из Англии, то есть считался янки, но аристократизмом не отличался. Ллойд был всего-навсего странствующим торговцем, целью в жизни имевшим сорвать легкий заработок, неважно какими средствами, и ублажить любую смазливую бабенку, польстившуюся на его внешность и решительную манеру обращения.

Ллойд приехал в Сан-Франциско, город палаток и хижин, имея в кармане двадцать тысяч долларов, которые он заработал, продавая поселенцам на Диком Западе огнестрельное оружие и патроны к нему. Довольно быстро он направил свои таланты на золотодобытчиков, действуя ловко и не брезгуя ничем: он продавал, закладывал, перепродавал золотоносные участки и золотой песок, а также торговал всем, чем придется, начиная от полотняных палаток, ломов, лопат, сахара и чая и кончая виски, оборудованием для многочисленных баров и пружинами для металлических кроватей, пользовавшимися большим спросом в борделях.

Иногда он брал плату наличными, а иногда и акциями местных золотодобывающих компаний, которые в те времена почти ничего не стоили. Со временем именно эти акции сделали его богатым человеком. Будучи натурой легковесной и подвижной, Ллойд никогда особенно за акции золотодобытчиков не держался, и когда они поднялись в цене до тысячи долларов за штуку, он их запродал, а на вырученные средства приобрел крупные земельные владения в окрестностях тогда еще ничтожного городишки. Однако Сан-Франциско начал бурно развиваться, и тогда Ллойд, поделив купленную совершенно бесплодную землю на участки, стал распродавать их по отдельности, и каждый участок стоил теперь целого состояния. Таким образом, хотя сам Ллойд Хэррисон ни разу в жизни не прикоснулся ни к лому, ни к лопате, без которых не обходится ни один старатель, он, тем не менее, ухитрялся превращать в золото все, что находилось в пределах досягаемости его цепких рук. Восемнадцатикаратовые слитки один за другим обретали покой в его сейфе в Калифорнийском банке.

Уже через два года Ллойд стал миллионером, а через пять лет — мультимиллионером, но по-прежнему он предпочитал атмосферу палаточных городков золотоискателей уже появлявшимся фешенебельным салонам быстро растущего Сан-Франциско.

Однажды, по совершеннейшей случайности, он оказался владельцем значительной партии модных платьев и шляпок с перьями, доставленных пароходом из Франции. В те времена в Сан-Франциско явно чувствовался недостаток представительниц слабого пола, поэтому Ллойд двинулся вместе с грузом в единственное место в городе, вернее, в пригороде, где в тот момент прокладывали серебряные рудники и где одновременно концентрировались и женщины, и деньги. Это была улица публичных домов в поселке старателей, именовавшемся Вирджиния-Сити. Там он продал с полдюжины модных платьев и примерно столько же комплектов шелкового белья Бесси Мелони, цветущей темноволосой хозяйке публичного дома, носившего ее собственное имя, причем обсуждение условий сделки затянулось далеко за полночь. Бесси оказалась весьма милой и сговорчивой, да и заведение ее процветало, поэтому он неплохо нажился на торговле платьями и лифчиками, но, в сущности, ни ему, ни ей ничего, кроме этого, оказалось не нужно. На том бы дело и закончилось, если бы он, вернувшись через два месяца в Вирджиния-Сити с новой партией дамского товара, не узнал, что Бесси беременна.

Мисс Мелони уже перевалило за тридцать четыре, и у нее не было детей, поэтому она решила сохранить ребенка Ллойда. Тот выслушал ее, перекинул ей через стойку бара пару тысчонок и, пожав плечами, пообещал время от времени ее навещать. Выйдя от Бесси, он почти сразу же выкинул всю историю из головы.

Когда Ллойд через год снова оказался по делам в Вирджиния-Сити, ему сообщили, что Бесси умерла при родах, а за ее ребенком-мальчиком, как оказалось, приглядывают по очереди все девушки из заведения. Ллойд глянул на дитя, мирно спавшее в плетеной корзине, которая стояла на полке в баре рядом с бутылками, и с некоторой долей печали отметил про себя, что дитя вступает в жизнь не только в потоках сигаретного дыма, но и под аккомпанемент приправленной крепким словцом отнюдь не изысканной речи.

Тогда он неожиданно для всех снял корзину с полки и двинулся вместе с ней к выходу.

— Это мой ребенок, — твердо заявил Ллойд присутствующим, — и он возвращается к себе домой.

Но для начала ему пришлось выстроить дом. Он тщательно выбрал участок земли на вершине почти пустовавшего тогда Калифорнийского холма и воздвиг там самый первый из больших домов в городе. Позднее Калифорнийский холм стал именоваться «Ноб-Хилл», или «Гора благородных», поскольку люди, селившиеся там, напоминали набобов Востока и являлись самыми могущественными и богатыми гражданами в Сан-Франциско. Ллойд потратил около миллиона долларов, создавая настоящий дворец для своего сына, и, уж конечно, постарался, чтобы там все было по высшему разряду. Пока дом строился, Ллойд нанял номер в «Восточном» отеле, где и поселил наследника, предоставив его заботам многочисленных служанок и нянек. Сам же вернулся к более привычной для него жизни, центром которой были серебряные рудники в пригороде.

Когда дом, в конце концов, построили, выяснилось, что он занимает целый квартал. В нем было шестьдесят комнат, включая комнату для занятий живописью, куда из французского замка доставили огромную деревянную панель, расписанную средневековыми мастерами. Зал для игры в мяч украшали зеркала в два человеческих роста, и поговаривали, что он является точной копией исторического зала в Версале. Полы и ванные комнаты были облицованы мрамором, вывезенным из Италии. Стены украшали три сотни серебряных подсвечников и сорок хрустальных канделябров, доставленных из Венеции, а дубовые панели, которыми обшивали стены и массивную лестницу, привезли из старинного английского поместья, которое, по слухам, принадлежало потомку королевского рода Стюартов, Высокие стрельчатые окна завесили бархатными и атласными драпировками из Лиона, а полы укрыли знаменитыми персидскими коврами. Конюшня, располагавшаяся на заднем дворе, не уступала по роскоши самому дому. Стойла из карельской березы, отполированной до блеска, были украшены декоративными орнаментами из серебра, а полы из наборного дубового паркета покрыты брюссельскими коврами. На стенах здесь, как и в доме, располагались неизменные серебряные канделябры. Не удивительно, что первое время после постройки дома в городе только о нем и говорили.

Сын Ллойда Хэррисона, Гормен, воспитывался няньками и гувернантками и уже в возрасте семи лет управлял домом, подобно средневековому тирану. Его слова были законом.

— Ты им скажи, сынок, — посмеивался папаша, глядя, как мальчишка раздает приказы домашней челяди, — покажи им, кто в доме хозяин!

Когда Гормену исполнилось десять, Ллойд послал его учиться на восток страны в ужасно дорогую частную школу, где наследник должен был получить знания по части того, как вести себя с солидными людьми.

— Ты слишком долго прожил в окружении бабешек, — напутствовал он сына на дорогу.

Гормен не отличался особыми способностями, но обладал высоким ростом, светлой шевелюрой, довольно привлекательной физиономией, а также всегда имел в своем распоряжении крупные суммы свободных денег, о которых не должен был никому отчитываться. В школе он быстро сошелся с компанией таких же, как он, повес, и довольно весело провел «школьные годы», наслаждаясь жизнью и новым для него мужским обществом. В восемнадцатилетнем возрасте он поступил в Принстонский университет и вернулся домой с дипломом в кармане, когда ему исполнился двадцать один год, глубоко сознавая собственную значимость в этом мире. Так Гормен Хэррисон превратился в новоиспеченного аристократа.

Тем большим шоком стала для него новость о происхождении его матери — Бесси Мелони из публичного дома, носившего ее имя, новость, которую ему поведал отец, отчасти под воздействием горячительных напитков. Оскорбленный в лучших аристократических чувствах, Гормен похоронил эту тайну в глубине души и с тех пор возненавидел свою так называемую «мать», а заодно и всех женщин вообще.

Для привлекательного молодого человека, каким был Гормен, он на удивление мало уделял внимания женскому полу, неизменно предпочитая мужскую компанию и занятия спортом, женщин же рассматривал как неполноценную часть рода человеческого, предназначенную исключительно для развлечения джентльменов и не стоившую по большей части тех денег, которые джентльмены на них тратили.

Ллойд умер, когда Гормену шел двадцать второй год. Он остался единственным наследником огромного состояния в восемьдесят пять миллионов долларов. Гормен похоронил своего отца с великой пышностью, а потом устроил грандиозные поминки в семейном гнезде Хэррисонов. На поминки были приглашены все мало-мальски выдающиеся люди Сан-Франциско, причем большинству из них богатство досталось тем же путем, что и отцу Гормена. Покончив с ритуальными обязанностями, Гормен приступил к весьма важному делу, пытаясь создать новый, сильно облагороженный миф о происхождении и жизни своего отца, а также замолчать некоторые факты собственного рождения. Кроме того, он, как пловец в воду, кинулся с размаху в бурные волны деловой жизни. Он преуспел в обоих предприятиях, за десять лет стал столпом местного общества и утроил оставленное ему состояние. Гормен был весьма скрытен в том, что касалось его личной жизни и сексуальных привязанностей, и для широкой публики всегда выглядел идеалом предпринимателя.

В тридцать два года он все еще оставался холостяком, но уже почувствовал насущную потребность иметь сына и наследника семейного бизнеса Хэррисонов. В этой связи он начал поиски приемлемой для себя супруги.

С Долорес де Сото он познакомился на танцах в соседнем, похожем на его собственный, доме, также расположенном на Ноб-хилле. Кружась с ней в вальсе и сжимая тонкую талию девушки, он меньше всего думал о ее темно-синих глазах, развевающихся белых юбках и о прочих глупостях, зато прекрасно отдавал себе отчет в том, что де Сото были потомками настоящих испанских аристократов, а их семейство славилось красивыми, породистыми сыновьями. Гормен, сын странствующего торговца и шлюхи, в не меньшей степени, чем произвести на свет сына, желал обрести устойчивые связи в высшем обществе. И то и другое было для него равно важно. Он знал, что в прошлом семья де Сото владела огромными латифундиями, насчитывавшими много тысяч акров первосортной земли, но со временем, из-за дурного ведения хозяйства, наследство испанских грандов пришло в упадок и сократилось до небольшого ранчо в долине Сонома. Но хотя у них и не было денег, в том смысле как понимал деньги Гормен, зато их родословное древо уходило корнями в глубь веков, вплоть до времен Изабеллы Испанской.

Гормен предложил отцу Долорес встретиться и побеседовать. Договоренность довольно быстро была достигнута, и высокие стороны подписали брачный контракт. По договору, де Сото оставляли ранчо в приданое за Долорес, а сами переселялись в Мексику, откуда были родом, получив за это от Гормена весьма крупную компенсацию. Долорес же через несколько недель уже направлялась к собору Святой девы Марии в качестве невесты Гормена Хэррисона в окружении трехсот тщательно подобранных гостей, которые потом приняли участие в свадебных торжествах. Таким образом, Долорес превращалась в нераздельную собственность своего мужа, который мог распоряжаться ею по собственному усмотрению, а также становилась своего рода сосудом для вынашивания наследника славного семейства Хэррисонов. Кроме того, ей следовало демонстрировать себя обществу и появляться вместе с мужем на людях в тех случаях, когда, согласно общественному мнению, присутствие жены считалось необходимым.

Долорес знала, зачем Гормен на ней женился, и поэтому вздохнула с облегчением, когда поняла, что забеременела. Гормен пригласил лучшего в Сан-Франциско врача, чтобы тот осмотрел ее, и трясся над ее здоровьем, как курица над яйцом. Но она день ото дня слабела и слабела, ее глаза стали похожи на два больших голубых бассейна и резко выделялись на бледном лице, волосы же потеряли свой первозданный блеск. Гормен решил, что климат Сан-Франциско и частые туманы вредны для здоровья беременной женщины, и отправил ее на север, на семейное ранчо, где и оставил на попечении сиделки. Он специально купил в Джерси особых породистых коров, чтобы у жены всегда были свежие сливки и молоко. Лучший мясник города ежедневно отсылал на ранчо, предварительно пересыпав битым льдом, отборные куски лучшей вырезки. Гормен также нанял искусного повара, чтобы тот следил за диетой Долорес и готовил ей пищу.

Долорес едва исполнилось девятнадцать лет, и она чувствовала себя чем-то вроде жирного тельца, предназначенного для заклания. Она получила хорошее воспитание, говорила тихим, нежным голосом, была застенчива и более всего боялась холодности мужа и его гнева. Она делала все, чтобы ублажить его. Ради него она стала носить шиньон, одеваться, как положено замужней даме из общества — неброско, но дорого, она улыбалась, как положено, находясь всегда слева от своего господина, когда они присутствовали на семейных обедах или посещали городские торжества. Ведь он хотел, чтобы она вела себя именно так. Тем не менее, она догадывалась, что судьба его любимых собак — Грейт Дейн, Конга и Принца — волнует его куда больше, чем ее собственная.

Когда она уже была на седьмом месяце, Гормен вернул ее назад в Сан-Франциско, обеспокоенный тем, что ребенок может появиться на свет раньше, чем положено, и Долорес, поправившаяся и поздоровевшая, поселилась во вновь обставленных комнатах на первом этаже: Гормен не хотел, чтобы жена напрягалась, поднимаясь по лестнице. Ей не разрешалось также вставать с постели раньше полудня, затем она совершала неспешную прогулку на экипаже. Долорес умирала от скуки и от ужаса, что вдруг столь ожидаемый мужем сын не родится.

На свете не существовало ни одного человека, кому бы она могла раскрыть душу, — ее мать умерла, а сестер у нее не было. Отец и братья, благодаря брачному договору, подписанному с Горменом, прикупили себе большое поместье на озере Чапала в Мексике, и теперь, можно сказать, их она тоже лишилась, а друзья как-то сами собой растаяли после брака. Тоска давила на нее, словно тяжелое пыльное одеяло, временами Долорес даже желала, чтобы ее ребенок никогда не родился. По отношению к этому будущему существу она не испытывала никаких эмоций, хотя и носила его под сердцем. Если на свет появится мальчик, она сразу потеряет его — он будет сыном одного только Гормена, если девочка — муж навсегда возненавидит ее за это. В обоих случаях она проигрывала.

Когда у Долорес наконец начались схватки в дождливый сентябрьский вечер, Гормена вызвали из клуба «Пасифик», где он обедал с друзьями значительно чаще, чем дома с женой. Его голос дрожал от возбуждения, он успокаивал Долорес, говорил, что все пройдет удачно, что рядом, на расстоянии вытянутой руки, лучшие доктора, целых три, а когда все закончится, он купит ей яхту, еще больше, чем «Северная звезда» Вандербильта. Весной же, когда она окрепнет, а ребенок подрастет настолько, что его можно будет оставить на нянек, они отправятся в Европу. Он обещал, что завалит ее платьями и мехами из Парижа, закажет алмазную диадему у королевских ювелиров в Лондоне, подарит дворец в Венеции, — короче говоря, все, что она захочет. Но глаза Гормена смотрели жестко, словно говоря: «Все это произойдет, разумеется, когда я получу от тебя сына».

Роды продолжались тридцать шесть долгих часов, а когда ребенок родился, врачи посмотрели друг на друга и мрачно покачали головами. Было решено, что самый пожилой и уважаемый из них пойдет и расскажет о родах мужу.

— Боюсь, что на свет появилась девочка, сэр, — едва слышно прошептал седой доктор, избегая смотреть Гормену в глаза. Пожалуй, впервые за свою практику ему пришлось извиняться перед отцом за рождение ребенка.

Гормен промолчал. Он подошел к окну и, не говоря ни слова, уставился на дом Марка Хопкинса, расположившийся напротив.

Через некоторое время он произнес:

— Сколько времени нужно ждать?..

Помня о разговоре между Горменом и его женой о поездке в Европу, доктор Венсон переспросил:

— Вы хотите сказать, сколько времени необходимо подождать, прежде чем ваша супруга будет в состоянии отправиться в путешествие?

— Нет, идиот, — взревел Гормен, отходя от окна и всей своей массой нависая над врачом. — Я спрашиваю, сколько надо ждать до того, пока она будет в состоянии забеременеть снова?

Старый врач пристально взглянул на миллионера.

— Мистер Хэррисон, — проговорил он ледяным тоном, — ваша супруга только что дала жизнь ребенку. И хотя вы не справились о ее самочувствии, хочу сообщить вам, что она истощена и страдает от болей. Смею вас уверить, что ваша супруга еще очень молода, поэтому не сомневаюсь, что весьма скоро она сможет подарить вам столь ожидаемого вами сына. Пока же советую вам слегка успокоить нервы и вести себя с женой помягче. Гормен пожал плечами:

— Извините, доктор, я погорячился. Вы не представляете, как важно для меня иметь сына.

— А также, — поклонился врач, — надеюсь, и дочь.

Гормен так и не пришел навестить жену, и Долорес хотелось одного — умереть. Молоко у нее пропало, и пришлось срочно искать кормилицу. Когда ребенка принесли показать матери, она отвернулась лицом к стене — девочка олицетворяла для нее крах всей ее жизни.

Спустя три дня Гормен наконец постучал в дверь ее спальни. Он не принес с собой ни подарка, ни цветов — просто подошел к кровати, где лежала Долорес, и холодно посмотрел на нее сверху вниз.

— Ты довольно бледна, — подытожил он свои наблюдения, — но думаю, что уже достаточно оправилась и через некоторое время тебе следует вернуться на ранчо. Там ты сможешь восстановить силы.

Она нервно перебирала пальцами край тонкой батистовой простыни. Что ей оставалось делать? Долорес молча кивнула в ответ, выражая согласие.

Гормен продолжал:

— Наши семьи всегда славились прекрасными сыновьями. То, что случилось с тобой сейчас, на столько важно. Следующий ребенок обязательно будет мальчиком.

Долорес тихо спросила:

— Хочешь взглянуть на нее?

Гормен едва удостоил взглядом нежно-розовый сверток, который ему с готовностью протянула одна из сиделок.

— Я хотела бы назвать ее Франческой, — сказала Долорес, — в честь моей матери. В том случае, разумеется, если у тебя нет желания назвать девочку именем своей мамы, — торопливо закончила она.

— Франческа — хорошее имя, — бросил ее муж, направляясь к выходу, — но я настаиваю, чтобы обряд крещения проводился у нас дома.

Долорес опять с готовностью кивнула. Она слишком хорошо понимала, что повода устраивать большие празднества нет. Кроме того, она ясно сознавала, что ее положение в доме Гормена будет зависеть только от одного, способна или не способна она подарить ему сына. А Гормен слыл весьма нетерпеливым человеком.

Гормен отправил жену и дочь на ранчо и еще раз проконсультировался у врача — доктор Венсон был отлучен от дома, и Гормен беседовал с другим, — сколько времени должно пройти, прежде чем его жена будет в состоянии возобновить супружеские отношения. Он постарался учесть все обстоятельства, в том числе и хрупкое здоровье Долорес. Гормен ни разу не навестил жену и дочь на ранчо, где они пробыли шесть месяцев, — ровно столько, сколько потребовал врач. Но в тот самый день, когда истек указанный срок, Гормен велел Долорес срочно возвращаться в Сан-Франциско.

Долорес с сожалением оглянулась на исчезавшее вдалеке ранчо, когда их экипажи двинулись в обратный путь. Она снова покидала свое родовое гнездо, затерянное в зеленых горах, обнесенное простым деревянным забором и обсаженное пирамидальными тополями. Этот простой, грубо сработанный из дерева дом был ей куда более родным, чем роскошная усадьба Гормена на Ноб-Хилле. Кричащей роскоши жилища в Сан-Франциско она предпочитала близость природы и естественные условия жизни. Кроме того, здесь она не испытывала мучительного, изматывающего страху, который вселяло в нее ежедневное общение с мужем, на время в ее душе воцарился мир, и она смогла наконец поближе узнать свою дочурку.

На свежем воздухе Франческа ожила, поправилась и в шесть месяцев выглядела розовощеким, крепким ребенком со светлыми волосами, доставшимися ей от отца, и голубыми, цвета сапфира, глазами матери. Эти глазки на ранчо постоянно светились довольством и радостью. Долорес до смерти не хотелось возвращаться в огромный, душный дворец, построенный Ллойдом Хэррисоном. Она бы с удовольствием осталась на ранчо навсегда. Самое же главное — она ясно сознавала, зачем ее присутствие так срочно понадобилось хозяину дома на Ноб-Хилле.

По возвращении Фрэнси отвели детскую на третьем этаже — довольно далеко от апартаментов родителей. Долорес же заняла свое законное место жены — она находилась рядом с мужем, когда того требовали светские обязанности и приличия, а также в его постели — по ночам.

Когда Гормен проводил время в своем банке, или обедал с друзьями в клубе «Пасифик», или отсутствовал по какой-либо другой причине, Долорес занималась с дочерью. Та по-прежнему чувствовала себя отлично, и Долорес надеялась, что ее любовь и привязанность к малышке заменят девочке недостаток внимания со стороны отца.

Детскую, где обитала Фрэнси, Гормен первоначально предназначал для сына и наследника. Помещение было светлым и просторным, полы, покрытые веселыми голубыми коврами, и стены, отделанные белым, создавали хорошее настроение, из окон открывался прекрасный вид, а белые тюлевые шторы легко пропускали свет и воздух. Каждый день Фрэнси в сопровождении дородной сиделки в форме отправлялись на прогулку в колясочке, специально выписанной по такому случаю из Лондона.

Долорес знала, что Гормен не любит ее, хотя и вел он себя по отношению к ней уважительно, по крайней мере, на людях. Но теперь она не ощущала одиночества, ведь у нее подрастала Фрэнси. Однако прошло еще шесть месяцев, но, несмотря на еженощную близость с мужем, она так и не могла сообщить ему, что беременна. Долорес догадывалась, что тот начал терять терпение. Прошел год, и он повез жену к лучшему специалисту в Нью-Йорк, который, осмотрев ее, заявил, что она истощена.

— Вы слишком уж стараетесь, — сказал он Гормену, — забудьте на время о детопроизводстве и положитесь на природу. Развлекайте супругу, уделяйте ей побольше душевного тепла, пусть она наконец расслабится…

Гормен некоторое время раздумывал над словами медицинского светила, после чего дал телеграммы в свой банк и прочие учреждения Хэррисонов, сообщив, что будет отсутствовать в течение некоторого времени. Затем он забронировал каюты для новобрачных на корабле «Америка» и дал знать Долорес, что они отправляются в Европу.

Он был уверен, что романтическое путешествие настроит Долорес на нужный лад и та, в конце концов, выполнит возложенную на нее миссию. Они пересекли Атлантику, побывали в Париже, Лондоне, Риме и Венеции, но через восемь месяцев странствий Гормен понял, что его надежды не оправдались. Дела настоятельно требовали его присутствия в Сан-Франциско, а Долорес так и не забеременела. Но вот на обратном пути чудо свершилось. Долорес сразу поняла, что с ней произошло, — сыграла роль интуиция, столь развитая у всякой женщины, — но она ничего не сказала мужу, пока окончательно не уверилась. Торжественная новость грянула на Гормена, подобно грому, несколько недель спустя после возвращения в Сан-Франциско, когда Долорес завтракала вместе с мужем.

Выслушав жену, Гормен уставился на нее, едва не открыв рот, а его заросшее бородой лицо даже порозовело от удивления и удовольствия.

— Ты уверена? — с нетерпением переспросил он. Она стыдливо кивнула:

— Абсолютно. Я даже успела побывать у доктора Венсона, и он подтвердил.

— Ты себя нормально чувствуешь? У тебя все в порядке? Она вздохнула, встретившись взглядом с его требовательными светло-голубыми глазами:

— Все в полном порядке, Гормен. Я лишь молю Бога, чтобы на этот раз родился мальчик, которого ты так ждешь.

— Уверен, что так и будет, — сказал Гормен, который ни секунды не сомневался, что судьба не посмеет сдать ему дурные карты во второй раз.

Фрэнси и Долорес снова отправились на ранчо еще на шесть месяцев благословенного одиночества и тишины, но время пролетело слишком быстро, и располневшая, словно холеная кошка, Долорес снова была водворена в свои апартаменты на первом этаже, а Фрэнси отправилась в ссылку в детскую на третий этаж.

За кукольной красивостью трехлетней Фрэнси скрывался весьма острый ум. Когда они укрывались от всего мира на ранчо, Долорес заставила ее выучить алфавит, и теперь, сидя в детской и скучая, девочка самостоятельно научилась складывать буквы и даже читать отдельные слова в детских книжках. Она могла считать до десяти и умела завязывать собственные ботинки, хотя не всегда надевала их как следует, и путала, где левый, а где правый. Ее глаза приобрели глубокий голубой цвет, лицо вытянулось в очаровательный мягкий овал, а светлые волосы няньки заплетали в толстые косички и укладывали вокруг головы. Впрочем, ее отец виделся с девочкой всего раз в день — в шесть часов вечера, когда горничная Клара отводила Фрэнси к нему, чтобы та пожелала папочке спокойной ночи.

К этому торжественному моменту ребенка мыли, тщательно причесывали и одевали в платьице, покрытое от воротничка до подола кружевными воланами. Если Долорес находилась рядом с мужем, она первая принимала Фрэнси в свои объятия, ласкала и целовала девочку, и лишь потом та приближалась к креслу, на котором восседал отец.

— Доброй ночи, папочка, — произносила Фрэнси нежным голоском, делая несколько неуклюжий реверанс.

— Доброй ночи, Франческа, — ответствовал Гормен, на секунду отрываясь от вечернего издания «Сан-Франциско кроникл». А затем горничная брала ее за руку и вела из большой и пышной комнаты назад в привычную и уютную детскую.

Глава 4

Со дня рождения младшего брата жизнь Фрэнси резко переменилась. По решению отца ее перевели из просторной детской в небольшую комнатушку на четвертом этаже, рядом с лестницей для прислуги. Детскую же заново покрасили, сменили ковры и шторы и торжественно установили новую колыбель, целиком сделанную из серебра.

Фрэнси впервые увидела младенца в праздник крещения, когда все домочадцы собрались в огромном зале на первом этаже, демонстрируя свою лояльность свежеиспеченному инфанту. Виновник торжества, окутанный десятками ярдов кремовых кружев, едва был виден из своего кружевного узла, гордо декорированного голубой шелковой ленточкой. Однако всю церемонию он не прекращал кричать, и его сморщенное личико приобрело темно-красный цвет.

Так уж вышло, что мальчик, даже выйдя из младенческого возраста, сохранил за собой незаконно захваченную при рождении территорию и самодержавно продолжал царить в детской, окруженный раболепными сиделками, няньками и медицинскими сестрами, нанятыми Горменом с единственной целью — выполнять малейшие прихоти и следить за здоровьем Гормена Хэррисона-младшего, как стал именовать отец маленького Гарри. Фрэнси же так и осталась в маленькой комнатке у черного хода.

Комнатка выходила окнами на север, и в ней было темновато, но девочка не возражала, поскольку из своего жилища она могла через окно наблюдать за конюшней и за лошадьми, которых очень любила. Фрэнси часами следила, как лошадей чистят, запрягают в экипажи, а заодно слушала разговоры конюхов и домашних слуг, когда они выходили покурить сигару на свежем воздухе или развесить выстиранное белье.

Однажды, когда Клара, приставленная к Фрэнси горничная, застала ее наполовину свесившейся из окна и с любопытством внимающей праздной болтовне прислуги, она забила тревогу.

— Хозяин, не в укор вам будет сказано, но не дело, чтобы малышку держали в комнатушке с окнами во двор, — выпалила Клара, набравшись смелости и заглянув в кабинет Гормена, когда он работал там вечером.

— Это почему же? — спросил тот рассеянно, не отрывая глаз от разложенных перед ним бумаг.

— Ну как же, комната слишком мала, сэр. К тому же там темно и душно, а вот сегодня ребенок едва не выпал из окна. Эта комната предназначена для слуг, а не для хозяйской дочери, сэр, — завершила она свою речь, исполненная гордости за свое положение горничной, приближенной к господским детям.

— Предоставьте мне судить о том, что подобает, а что не подобает в моем доме, — холодно бросил Гормен. — Я дам соответствующие инструкции Мейтланду и прикажу ему рассчитать вас до конца текущего месяца с тем, чтобы вы могли подыскивать себе новое место.

— Рассчитать меня, сэр? — Клара была совершенно ошеломлена. — Но я… я не могу уйти отсюда… Кто же тогда будет заботиться о Мисс Фрэнси?

— Полагаю, любой мало-мальски обученный слуга в состоянии проследить за трехлетним ребенком. К тому же под вашим руководством она стала, на мой взгляд, слишком дерзкой. Будьте добры, когда будете выходить, не хлопайте слишком сильно дверьми.

Фрэнси долго и с чувством махала вслед Кларе из окна библиотеки, когда ее любимая горничная, прижимая к груди свой нехитрый скарб, упакованный в соломенную корзину, и, глотая слезы, покидала Ноб-Хилл. На следующий день в комнату Фрэнси пришел рабочий и установил на окне железные решетки. «Для ее же собственной безопасности», — как выразился отец.

Долорес в течение целого года после родов не покидала своих комнат и не совсем ясно себе представляла, что в действительности происходит в доме. Когда отца не оказывалось в доме, Фрэнси старалась находиться поблизости от спальни матери, наблюдая за вереницей докторов и медицинских сестер. Но стоило ей увидеть, что мать осталась в одиночестве, как Фрэнси тихо проскальзывала в комнату и бежала к изголовью Долорес. Большей частью глаза матери оставались закрытыми, и она лежала тихо, подобно тряпичной кукле Фрэнси. Но иногда она поднимала голову от подушек и улыбалась дочери.

— Подойти ко мне, деточка, — говорила она, когда ей становилось получше, и слабой рукой утрамбовывала место на постели, чтобы девочка могла присесть. Раньше рядом с ней на этом месте спал Гормен, но с тех пор как Долорес заболела, он перебрался в собственную комнату, находившуюся в другом конце холла.

— Как поживаешь, крошка? — обыкновенно спрашивала Долорес, поглаживая дочь по светлым кудряшкам, которые потеряли свой праздничный вид, потому что, кроме Клары, никто не умел так тщательно заплетать косички и правильно их укладывать. Да и мыли ей головку тоже теперь не слишком часто, поскольку у слуг хватало своих дел, а собственной горничной после Клары у Фрэнси так и не появилось.

Фрэнси казалось, что в комнате матери по-прежнему пахнет цветами, особенно любимыми Долорес лилиями из долины, где находилось ранчо, поэтому рядом с матерью она чувствовала себя беззаботно и уютно, укрытая кремовым шелковым одеялом.

— Тебе лучше, мамочка? — спрашивала Фрэнси, всем своим видом демонстрируя, насколько она жаждет выздоровления Долорес.

— Ну, конечно, дорогая. Скоро я совсем поправлюсь и стану о тебе заботиться, — отвечала Долорес с улыбкой, хотя ее глаза оставались печальными.

— Мама, а что такое чахотка? — как-то раз серьёзным голосом осведомилась Фрэнси.

— Где ты услышала это слово? — в голосе матери внезапно зазвенел металл, и девочка с испугом отодвинулась от нее.

— Так говорят дяди доктора. А разве это плохое слово? Долорес грустно улыбнулась:

— Нет, я бы не сказала. Просто так называется болезнь.

— Это та самая болезнь, которая живет у тебя внутри, мамочка? — обеспокоенно спросила Фрэнси, снова придвигаясь к матери.

— Пожалуй, так… Да, думаю, что у меня внутри живет чахотка. Но только совсем маленький кусочек, — и Долорес снова улыбнулась, стараясь показать дочери, что дела обстоят не слишком плохо. — Чахотка — не очень опасная болезнь. Что-то вроде длинного-предлинного гриппа. А ты ведь знаешь, насколько слабеет человек, когда болеет гриппом. И не только слабеет, а даже капельку глупеет.

— Ну и хорошо, — вздохнула Фрэнси с облегчением. — Значит, ты скоро поправишься и мы опять поедем на наше ранчо.

— Обязательно поедем, дорогая!

— Когда, мамочка, когда? — воскликнула Фрэнси и от радости запрыгала на кровати.

— Ну, когда-нибудь… скоро… — ответила Долорес с тем знакомым каждому ребенку сомнением в голосе, которое чаще всего означает, «вероятно, никогда».

Прошло еще два года, прежде чем Фрэнси поехала на ранчо, да и то только потому, что ее мать умирала.

Хотя врачи никогда не говорили Долорес правду о ее состоянии, она сама стала догадываться, поскольку слабела с каждым днем. Лежа ночью без сна в кровати, с трудом дыша и покрываясь обильным потом, Долорес часто возвращалась мыслями к дивным месяцам, проведенным ею на благословенном ранчо вместе с дочерью, и понимала, что это были лучшие месяцы ее замужней жизни.

Однажды днем ее пришел навестить Гормен. За последние два года он заметно набрал вес, у него наметилось брюшко, волосы на висках слегка засеребрились, однако борода по-прежнему была темно-русого цвета и важно лежала на полосатом жилете. Он вошел в спальню жены вместе со своими любимыми породистыми собаками, с которыми никогда не расставался, и выглядел весьма импозантно. Долорес с волнением посмотрела на монументальную фигуру мужа. Она все еще опасалась его гнева, и ей пришлось собрать в кулак все свое мужество, чтобы попросить его разрешения отправиться с Фрэнси на ранчо.

На удивление, Гормен с легкостью согласился.

— Так будет лучше для мальчика, — сказал он. — Когда больная женщина постоянно живет с ребенком бок о бок, его тонкая психика постепенно травмируется, а это может отразиться на его будущности.

— Но Гарри только три года, — слабо запротестовала Долорес, а на ее глазах выступили слезы. Впрочем, Гормен был не в состоянии осознать их жестокость. Он не в состоянии понимать такие вещи. Как может мать причинить ему зло?

— Бьюсь об заклад, что он понимает. Ни один нормальный парень не захочет подолгу оставаться в комнате с больным. И зачем сгущать краски? Ты же не умираешь, Долорес. Врачи считают, что у тебя все обстоит более или менее нормально. Просто тебе необходимо продолжить курс лечения новым препаратом. Поезжай на ранчо, свежий воздух будет полезен для тебя. Твоя сиделка поедет вместе с тобой, а я договорюсь с доктором Венсоном, и он будет навещать тебя раз в неделю. Я прикажу Мейтланду все устроить как следует.

— Я бы хотела, чтобы и Гарри был там со мной, — проговорила Долорес, храбро встретив холодный вопрошающий взгляд мужа. — Свежий воздух полезен и для него тоже…

— Как, ты хочешь забрать с собой моего сына? — Гормен, казалось, был удивлен, что подобная мысль вообще могла прийти ей в голову. — У тебя ничего не выйдет. Девочка пусть отправляется с тобой, но Гарри останется здесь.

— Гормен, ну, пожалуйста, я умоляю тебя, — и Долорес сжала его сильные пальцы своими холодными руками. — Дай мне побыть с сыном, хотя бы недолго.

— Я привезу его с собой, когда мы решим тебя навестить, — торопливо пообещал тот. — Он приедет попозже, когда вы окончательно устроитесь на месте. Договорились?

Затем он извлек из жилетного кармана тяжелый золотой полухронометр, быстро взглянул на циферблат и объявил:

— У меня назначена встреча, дорогая. Вернусь поздно, поэтому не жди меня. Мейтланд проследит, чтобы горничные упаковали твои вещи.

Фрэнси была счастлива. Да и ее мать, как всегда на ранчо, посвежела, щеки ее покрылись ярким румянцем, глаза засияли, а к волосам вернулся здоровый блеск.

Фрэнси дала себе слово, что будет заботиться о маме и ухаживать за ней. Ей уже исполнилось шесть лет, но она казалась старше, поскольку была высокого роста, хотя и чрезмерно худа. Худоба Фрэнси являлась расплатой за постоянное недоедание дома. Дело в том, что шеф-повар Хэррисонов готовил великолепные блюда для Гормена и его многочисленных гостей, а также изысканные деликатесы для Долорес, дабы поддержать ее угасающий аппетит. Медсестры и няньки, обслуживавшие Гормена Хэррисона-младшего, готовили специальные витаминизированные блюда для него. У прислуги имелся свой собственный повар, который обслуживал слуг, конюхов и горничных, обедавших обыкновенно в особом помещении. Но вот Фрэнси, странным образом, не подпадала ни под одну из всех этих категорий. Она вечно оказывалась в неком пустом пространстве между колес хорошо смазанной и отлаженной машины, именуемой хозяйством большого дома. Шеф-повар постоянно вежливо, но настойчиво выпроваживал девочку с кухни, полагая, что ее уже накормили в детской, а сиделки и сестры не пускали в детскую, поскольку Гормен как-то заметил, что Фрэнси больше пристало есть со взрослыми в столовой внизу. Таким образом, часто бывало так, что, съев скромный завтрак, состоящий из молока и булочки, девочка оставалась голодной в течение целого дня, и дело дошло до того, что ей приходилось совершать набеги на кухню и воровать, что плохо лежит.

На ранчо все было совсем по-другому. Повар не мог надышаться на нее и готовил ее любимые яства — жареного цыпленка и мороженое, горничная часто купала ее и мыла голову, а волосы можно было потом сушить на улице, и от хорошего ухода они снова заискрились, словно дорогой атлас. Самое же главное — ей была предоставлена полная свобода, и она, скинув высокие башмаки на шнурках, бегала босиком по траве, играла, как ей заблагорассудится, шумела и вообще делала, что хотела, вместо того, чтобы вести себя подобно тихой пугливой мыши, к чему ее постоянно призывал отец. Дело в том, что Фрэнси совсем не походила на мышь, она была вылеплена из другого теста, поэтому на ранчо девочка бесилась от души и затихала только, когда очень уставала.

Она катала мать по зеленой траве в неуклюжем кресле на колесиках и болтала, не переставая, обо всем, что видела вокруг: о кроликах, без всякой опаски шнырявших под ногами, или стаде овечек, мирно двигавшемся на водопой без всякого пастуха, или старых платанах, так странно шумевших листвой, что казалось, будто это шумит падающий с высоты горный ручей. А когда наступал вечер, Фрэнси доставала из шкафчика тяжелый серебряный гребень и становилась за спинкой материнской каталки. Она неторопливо вынимала из темных волос Долорес булавки и долго, медленно расчесывала ее волосы, добиваясь привычного, знакомого с детства, тусклого блеска вороненой стали. Такой массаж могла бы сделать и горничная, но только одной Фрэнси удавалось избавить Долорес от физической боли и успокоить душу.

Летние дни тянулись долго, солнце светило жарко, и жизнь казалась беззаботной и легкой, но самое приятное развлечение было еще впереди — однажды приехал доктор Венсон, но не один. Он привез с собой щенка — маленькую сучку из последнего помета великой Грейт Дейн.

— Это один из щенков Дейн и Принца, — объяснил доктор Венсон, — а всего щенков в помете оказалось шесть. Это — единственная сучка, но мистер Хэррисон решил, что она с брачком. Кажется, у нее повреждено ухо. Вот он и рассудил так, что пусть щенок живет с вами на ранчо и поддерживает вашу компанию.

Доктор поставил щенка на деревянный пол у порога, и Фрэнси воскликнула:

— Посмотрите, и вовсе у нее не порванное ушко. И вообще она очень красивая.

Сказав так, Фрэнси застеснялась и отступила назад, скрестив руки за спиной.

— А не хотелось бы тебе, Фрэнси, самой воспитать собачку? — спросил доктор Венсон, лукаво глядя на нее.

Фрэнси смотрела в пол, старательно пытаясь большим пальцем босой ноги провести прямую линию между двумя планками паркета.

— Это мамина собачка, — наконец тихонько проговорила она. — Папа сказал, что собачка — для нее.

— В таком случае я дарю ее тебе, Фрэнси, — быстро сказала Долорес, переглянувшись с доктором. — Бери, теперь она твоя.

— Это правда; мамочка? Я в самом деле могу оставить ее себе?

От счастья лицо девочки засветилось, и Долорес внезапно ощутила, как ее сердце царапнула печаль. Она подумала, что бедная малютка Фрэнси за свою жизнь получила от родителей слишком мало душевного тепла, и в который раз спросила себя, что станет с девочкой, когда ее мать уснет вечным сном. Тем не менее, Долорес обратилась к дочери бодрым голосом:

— У каждой собаки, как и у человека, должно быть имя. Какое же имя ты выберешь для своей собачки?

— Ну, конечно же, Принцесса, — не задумываясь, ответила Фрэнси. — В конце концов, она ведь дочь Принца.

В ответ на ее слова все весело рассмеялись.

У Фрэнси никогда не было близкого существа, принадлежащего только ей, кого бы она могла беззаветно любить. Но вот появилась Принцесса и заполнила собой пустоту в душе Фрэнси. Через некоторое время Принцесса превратилась в крупного неуклюжего щенка-подростка песочного цвета, с большими лапами, умными карими глазами и с мокрым языком, которым она каждое утро любовно облизывала лицо девочки, когда та просыпалась. Она спала на кровати Фрэнси, делала лужи на полу в ее комнате и иногда, если никто не видел, ела из ее тарелки. Короче, они испытывали друг к другу бескорыстную взаимную приязнь. Фрэнси обожала Принцессу, Принцесса обожала Фрэнси, и они были неразлучны.

Ранчо семейства де Сото никогда не считалось прибыльным. Земли при ранчо было всего сорок акров, скота мало, если не считать коров из Джерси, присланных Горменом, да еще несколько кур ковыряли песчаный грунт на заднем дворе. Каждое утро Фрэнси брала корзинку и отправлялась на поиски яиц, которые чудаковатые куры откладывали в самых не приспособленных для этого местах. Иногда она находила яйцо за старой бочкой для дождевой воды, иногда в зарослях колючего кустарника, после чего с гордостью несла добычу на кухню. Около пруда также водились гуси, которые при виде девочки с собакой поднимали страшный гогот и громко хлопали крыльями, а в специальном загоне паслось с полдюжины лошадей, на которых Фрэнси могла смотреть часами, согнувшись в три погибели и прильнув к щели в заборе. Бесконечно долго Фрэнси могла разглядывать и двух здешних работников — мексиканцев Зокко и Пепе, похожих на разбойников из Сказки. Особенно ей нравилось, когда они, сноровисто оседлав коней, отправлялись верхом к дальним холмам, чтобы поправить прохудившуюся изгородь или выпустить немногочисленный скот пастись в долину.

Вообще на ранчо жило совсем немного людей, и из них три женщины — Долорес, медицинская сестра, ухаживавшая за ней, и экономка, одновременно исполнявшая обязанности кухарки. Не считая, разумеется, еще двух представительниц слабого пола, которых назвать женщинами можно было лишь с большой натяжкой, — Фрэнси и Принцессу.

Как-то раз Зокко поднял Фрэнси и посадил верхом на маленькую каштановую кобылицу по кличке Блейз. Фрэнси едва усидела на спине лошади без седла, держась изо всех сил за гриву и смешно растопырив ноги. Она всем телом чувствовала, как лошадка дрожит от возбуждения, и ощущала голыми ногами тепло и шершавую нежность ее шкуры. Когда же Зокко, взяв лошадь под уздцы, провел ее по кругу с Фрэнси на спине, девочка засмеялась от удовольствия.

— Учись ездить без седла, — сказал мексиканец, — Лучше так. Тогда не свалишься. Никогда.

Зокко отпустил вожжи на полную длину и целых пятнадцать долгих и прекрасных минут они медленно кружили по загону. Принцесса, неуклюже переваливаясь с лапы на лапу, плелась за ними. Фрэнси решила, что с ней никогда не происходило ничего более чудесного, чем эта поездка верхом. Кроме появления Принцессы, разумеется. Она заставила Зокко тут же пообещать, что уроки верховой езды будут продолжаться ежедневно, и радостная побежали к дому, чтобы поделиться впечатлениями с матерью, а также разжиться куском сахара для лошадки.

Через несколько недель она уже вполне самостоятельно могла справляться с Блейз и, опустив поводья, чтобы не поранить нежный рот кобылки, гордо гарцевала в загончике, пытаясь произвести впечатление на мать, которую специально пригласила для этой цели.

— Чудесно, дорогая, — захлопала в ладоши Долорес со своего кресла. — Когда я была в твоем возрасте, я училась точно таким же образом.

— Когда ты была такой же, как я?

Казалось, сама мысль об этом глубоко озадачила девочку:

— Неужели ты была такой же, как я? Долорес покачала головой и рассмеялась:

— Я была хорошо воспитанной девочкой и носила под платьицем целую дюжину накрахмаленных нижних юбок, фартучек спереди и высокие ботинки на пуговичках. А ты — маленький непослушный чертенок, который носится повсюду босиком, и рядом с тобой нет даже гувернантки, чтобы обучать тебя приличным манерам и задавать уроки. — Тут Долорес вздохнула. — Надо бы поговорить об этом с твоим отцом.

— О, мамочка, не надо. Пожалуйста! — Фрэнси соскользнула с лошади, пролезла между штакетинами забора и, подбежав к матери, обхватила ее руками. — Здесь так хорошо, мамочка, только мы с тобой. Пожалуйста, я прошу тебя, не надо приглашать гувернантку.

Долорес задумчиво принялась гладить девочку по голове.

— Что ж, полагаю, у тебя еще будет достаточно времени для занятий, — проговорила она тихо. — Должна сказать тебе откровенно, мне и самой не хочется нарушать наше уединение, Фрэнси.

Они улыбнулись друг другу, как две заговорщицы, и Фрэнси помчалась назад к своей кобылке. Она подтащила к лошадке старую деревянную бочку, влезла на нее и, балансируя на этом возвышении, разнуздала Блейз. После этого она хлопнула лошадь по крупу, как учил ее Зокко, и расхохоталась, когда совершенно ошарашенная Блейз, взбрыкивая и кося глазом, бешено понеслась по загону и, только немного придя в себя, присоединилась к своим товаркам, которые мирно паслись в тени старых раскидистых дубов.

Прошел месяц, но Гормен так и не привез Гарри навестить мать. Постепенно энергия, которая появилась у Долорес после переселения на ранчо, стала таять. Она уже не ездила в своем кресле-каталке, а чаще лежала на специально сделанном для нее диванчике, который сиделка раскладывала прямо у порога каждое утро. Большей частью Долорес наблюдала, как Фрэнси возится со своей лошадью, и печально подсчитывала, сколько солнечных дней осталось до конца лета, стараясь не думать о том, что оно, вероятнее всего, окажется последним в ее жизни. На закате из зарослей на границе ранчо стали наползать туманы, временами дул холодный ветер, в котором все чаще угадывалось дыхание недалекой осени. Сиделка теперь заворачивала Долорес в теплые одеяла, но не мешала ей оставаться на наблюдательном пункте у порога, справедливо полагая, что ясная погода и свежий воздух не причинят больной вреда.

Расположившись на диване у дверей дома, Долорес до боли в глазах вглядывалась в знакомый поворот посыпанной песком дороги, каждую минуту ожидая, что вот-вот из-за поворота появится экипаж, на котором Гормен привезет ее сына, как он обещал еще в Сан-Франциско.

В напрасном ожидании прошла осень. Настала зима. Зарядили дожди, и на их мрачном фоне веселый, пронизанный солнцем домик превратился в унылое серое строение. С деревьев опали листья, тополя и платаны уже не шумели на ветру своими зелеными кронами. Долорес пришлось занять привычное место в кровати. Доктор Венсон продолжал регулярно навещать больную, всякий раз привозя с собой свертки со специально приготовленной для нее пищей и бутылки с портвейном, которыми щедро снабжал доктора Гормен. В коротких записках, прилагавшихся к каждой передаче, он писал, что слишком занят, чтобы навестить ее лично, и предлагал взамен попробовать фрукты из калифорнийских теплиц, специально откормленных цыплят и выпить доброго вина, которое, несомненно, согреет ее кровь и даст новые силы.

Доктор Венсон знал истинную причину быстрого угасания Долорес. Разбитое мужем сердце мешало ей сопротивляться болезни. Каждый раз, когда приезжал Венсон, она с волнением спрашивала, видел ли он Гарри.

— Скажите, доктор, с ним все в порядке? — допытывалась Долорес, и при этом щеки ее пылали, словно в лихорадке, а глаза блестели, неизвестно только — от слез или от болезни. — Он, наверное, подрос и стал сильнее. Ведь ему сейчас почти четыре. Может быть, Гормен выкроит наконец время и привезет мальчика ко мне в день его рождения?

Добрый старик старательно отвечал на все вопросы о Гарри, за исключением одного, самого главного для несчастной матери: когда же Гормен привезет ребенка?

За несколько дней до рождественских праздников Долорес сказала Венсону:

— У меня почти не осталось времени, доктор. Пожалуйста, передайте моему мужу, что я молю его дать мне возможность взглянуть на сына только один разок. Я больше ничего у него не прошу.

Доктор, уложив стетоскоп в саквояж и щелкнув замками, пристально посмотрел на больную и пообещал:

— Я обязательно передам ему вашу просьбу, дорогая. Поистине Гормен Хэррисон был не человек, а чудовище.

Оставив жену умирать в одиночестве, Бог знает где, в деревянной хижине посреди леса, он сам роскошествовал в громадном доме, задавая званые обеды, посещая театры и вечеринки, будто ничего особенного в его семье не происходило. Доктора терзали сомнения. Если бы не клятва Гиппократа, запрещавшая врачу обсуждать личную жизнь своих пациентов с посторонними, он бы давно поставил в известность всех честных людей в Сан-Франциско о поведении Хэррисона и, может быть, благодаря его усилиям Долорес смогла бы увидеть сына перед смертью.

Негодуя на собственное бессилие, доктор пожелал своей пациентке доброй ночи и, выходя из комнаты, чуть не столкнулся с Фрэнси и Принцессой, ожидавшими его с нетерпением в коридоре.

— Маме лучше? — спросила Фрэнси, схватив доктора за руку. — Она стала такой хорошенькой — глаза блестят, а щеки пылают ярче, чем у меня, когда я набегаюсь как следует. Это значит, что она поправляется, да?

Доктор Венсон вздохнул. Он в задумчивости смотрел на девочку. За десять месяцев жизни на ранчо Фрэнси заметно выросла. Ее простенькое платьице было ей уже тесновато. Чулок, несмотря на холодную погоду, она не носила, на ногах красовались неуклюжие башмаки, купленные в местной лавке, гвоздей в них, наверное, было больше, чем кожи. Но Фрэнси, в отличие от своей умирающей матери, на ранчо буквально расцвела. Она вся словно светилась прелестью и здоровьем. Доктор невольно залюбовался ее милым оживленным личиком, блестящими золотистыми волосами и темно-голубыми глазами.

Погладив девочку по голове, он мягко сказал:

— Твоя мать чувствует себя просто великолепно. Мне остается лишь пожелать вам хорошо встретить вместе Рождество, а уж я вас навещу обязательно после праздников на следующей неделе.

Фрэнси пытливо взглянула на доктора:

— Папа не приедет к нам на праздники, ведь так? Сам не приедет и не привезет с собой братика Гарри?

«Устами младенца весьма часто говорит истина», — подумал доктор Венсон, а вслух сказал:

— Мистер Хэррисон — очень занятой человек, а для маленького мальчика, как твой брат, путь до ранчо не близкий.

— Но Гарри уже почти четыре, а ведь я приехала сюда в первый раз, когда мне было только три года.

Доктор не нашелся что ответил.

— Счастливого Рождества, Фрэнси, — пробормотал он, торопливо направляясь к коляске и чувствуя себя последним подлецом. — Там на столе лежит подарок для тебя, девочка. Мы с миссис Венсон думаем, что он тебе понравится. Там же и подарочек для Принцессы. Она стала уже совсем большой и сильной.

Фрэнси держала Принцессу за ошейник, чтобы та не кинулась вслед за доктором. Собака тоже выросла и была почти такого же роста, как и ее юная хозяйка. Сейчас она сидела тихо рядом с Фрэнси и умными глазами следила, как экипаж доктора со скрипом проехал мимо дома и покатил по грязной дороге, расплескивая из-под колес воду и жидкую глину.

Ночью сильно похолодало, но в доме уютно потрескивали поленья в маленькой пузатой железной печурке, было тепло и тихо. В комнате Долорес тоже весело метались в камине языки пламени. Фрэнси и Принцесса улеглись на ковре рядом с кроватью больной. Фрэнси, опершись на локоть, смотрела в пылающий зев камина и прислушивалась к тяжелому дыханию матери. Долорес неспокойно дремала, откинувшись на подушки, время от времени просыпаясь от приступов удушливого кашля. Тогда сиделка откладывала в сторону вязание и торопливо семенила к ней, чтобы вытереть кровь, выступавшую в уголке рта больной. Кровь напоминала по цвету портвейн, который имел обыкновение присылать Гормен.

Фрэнси тихо проговорила:

— А маме все никак не становится лучше. У нее в груди что-то хрипит и клокочет. Я не могу слышать этот ужасный звук…

— Да нет, с мамой все хорошо, — ответила, сиделка. Тем не менее, на ее лице появилось обеспокоенное выражение, и она быстро проговорила, стараясь не встречаться с девочкой взглядом: — Может быть, тебе, Фрэнси, уже пора в постельку? — Сиделка делала вид, что поправляет у больной подушки. — Завтра Рождество, и мы должны его достойно встретить. Кухарка готовит большого гуся, и, кроме того, тебя ждут кое-какие подарки. Будет лучше, если вы с мамой немного отдохнете сейчас.

Фрэнси наклонилась перед изголовьем матери и поцеловала ее.

— Я буду молиться сегодня ночью младенцу Иисусу, чтобы он помог маме выздороветь.

— Да уж помолись за нее, Фрэнси, — сказала сиделка ласково.

На следующее утро Фрэнси проснулась рано. В комнате было страшно холодно, но девочка, оттолкнув Принцессу, спавшую у нее в ногах, и сбросив одеяла, кинулась к окну. Перед ней расстилался белоснежный и мягкий от насыпавшегося с неба пуха мир. Снег покрывал равнину, постройки, верхушки деревьев и искрился вдалеке алмазной шапкой на вершине горы. Колючие кустарники тоже были все белые, а с крыши сарая свисали прозрачные ломкие сосульки, образовавшиеся на месте водяных струй, еще вчера стекавших по водостокам.

— О, Принцесса, — воскликнула Фрэнси, в восторге обнимая собаку, — посмотри, какой подарок мы получили к Рождеству!

С радостным криком она набросила пальтишко, едва прикрывавшее обтянутые ночной рубашкой колени, впрыгнула в башмаки и, схватив корзинку для яиц, со смехом вылетела в коридор и кинулась за порог.

Солнце уже потихоньку стало припекать, снег таял и превращался в лужицы, которые ночью станут льдом. Фрэнси от нахлынувшей на нее радости бегала по двору кругами, оставляя за собой мокрые темные следы, а Принцесса прыгала вокруг нее и возбужденно лаяла. Наконец наполовину бегом, наполовину скользя по мокрому снегу, Фрэнси направилась к курятнику и, сгоняя замерзших птиц с насеста, начала собирать теплые еще яйца, впервые снесенные курами по всем правилам в отведенном для этого месте. Потом она съехала на башмаках, как на лыжах, прямо к подзамерзшему пруду, где посмеялась над гусями, пытавшимися по привычке искупаться во внезапно отвердевшей воде. Напоследок Фрэнси навестила дрожавшую в стойле Блейз и, угостив свою любимицу овсом, пожелала ей счастливого Рождества. Осторожно держа в руках наполненную яйцами корзинку, Фрэнси вернулась домой и на цыпочках подкралась к двери комнаты, где отдыхала мать. Шторы в спальне по-прежнему были задернуты, и хотя в камине еще рдели не-прогоревшие угли, комнату пронизывал холод. Сиделка спала в своем кресле в углу, уронив голову на грудь и сжимая в руках незаконченное вязание. Фрэнси тихонько прошла мимо нее и подошла к кровати.

— Мамочка, — зашептала она, — посмотри, что нам подарили курочки на Рождество. Прекрасные, большие, коричневые яички!

Она поднесла корзинку поближе к изголовью, чтобы мать могла увидеть куриные подарки, но та лежала неподвижно и ничего не отвечала. «Конечно, — подумала девочка, — здесь темно и ей не видно». Она подбежала к окну и распахнула шторы.

— Вот, смотри, мамочка, эти яички курочки снесли специально для тебя…

Вдруг Фрэнси увидела большое красное пятно, расплывшееся по простыням. Кровь забрызгала кружевную рубашку матери, испачкала ее лицо и прекрасные черные волосы. И хотя Фрэнси не имела представления о том, что такое смерть, она сразу поняла, что ее мама умерла.

— О, мамочка, — в отчаянии закричала девочка, прижимая холодную руку матери к своему лицу, и ее слезы смешались с кровью Долорес. — Мамочка, милая! Я же просила младенца Иисуса совсем не об этом.

Глава 5

1895

В праздник Святого Рождества, в тот самый, когда Фрэнси обнаружила мать мертвой, за шесть тысяч миль от Сан-Франциско, в далекой Англии, в графстве Йоркшир, Энни Эйсгарт, шестнадцати лет от роду, возложила аккуратный букет хризантем к гранитному ангелу на могиле своей матери. Трое младших братьев Энни стояли за ее спиной в ряд, одетые в застегнутые до горла теплые пальто и закутанные в толстые пледы. Носы братьев покраснели, а глаза слезились от пронизывающего ледяного ветра.

Марта Эйсгарт умерла четыре года назад, но Фрэнк Эйсгарт по-прежнему приводил детей каждый рождественский праздник к могиле жены, чтобы они засвидетельствовали свое почтение усопшей. Традиционное паломничество происходило при любой погоде, и Энни иногда казалось, что погода, как нарочно, портилась в этот день. По крайней мере, она бы предпочла посещать кладбище летом, поскольку ее мать ничуть бы не возражала, если бы дети стояли перед ее могилкой в тепло, а не стояли на ветру, рискуя заболеть воспалением легких и занять место неподалеку от ее последнего приюта.

Мальчики от холода переминались с ноги на ногу, мистер Эйсгарт же застыл без движения, сжимая в руках черный котелок и предавшись воспоминаниям об умершей. Энни с беспокойством думала о рождественском гусе, который в этот момент томился дома в духовке, и прикидывала, достаточно ли угля она положила в печь перед уходом. Она опасалась, что огонь мог затухнуть. Не следует думать, что Энни относилась к матери без должного внимания, она приходила на ее могилу каждую наделю и ухаживала за ней, но если обед припозднится, отец рассердится, и его плохое настроение может испортить весь праздник.

В тот самый момент, когда Энни решила, что бороться с холодом ей уже не под силу, ее отец отступил от могилы, решительным жестом возложил на голову шляпу и промолвил:

— Ну что ж, пора собираться домой. Обед ровно в час. Он двинулся, широко шагая к воротам кладбища, за ним поспешал младшенький Джош, следом торопливо семенила Энни, а Берти и Тед замыкали процессию. От желания поскорее добраться домой Энни почти бежала. Они жили в двухэтажном домике с погребом в районе Лидса, и у Энни была своя комнатка на втором этаже. Кроме того, она заведовала погребом — гулким холодным помещением, где в дождливую погоду развешивалось сушиться белье, хранились запасы муки и картофеля и стояли бочки с заготовленными впрок овощами.

Несмотря на спешку, Энни пыталась все-таки сохранить определенную степенность в поведении, приличествующую моменту, по крайней мере, пока они не дошли до трактира «Всадник и лошадь», расположенного на Монтгомери-лейн. У дверей трактира отец сказал:

— Я заскочу на минутку и пропущу пинту горького с приятелями. Буду дома без пяти минут час, Энни.

Она привычно кивнула, думая про себя, как мать могла любить такого человека. Фрэнк Эйсгарт был грузен, сед и носил висячие седые усы. Характер имел суровый и не терпел никаких нарушений установившегося в доме с незапамятных времен распорядка жизни. Он пробуждался в определенное время, в определенное время принимал пищу и в точно установленный час отходил ко сну. Энни не могла припомнить за всю свою недолгую жизнь хотя бы малейшего отклонения от сложившегося правила. Эйсгарт желал, чтобы в доме всегда было чисто, дети вели себя тихо, а завтраки, обеды и ужины готовились как следует и подавались вовремя. Он не выносил даже малейшего противодействия своим желаниям, и его слово в доме считалось законом.

Иногда, находясь одна дома, Энни рассматривала свадебную фотографию родителей и недоумевала, отчего ее милая хохотушка-мать, обладательница стройной фигурки и выразительных карих глаз, вышла замуж за такую старую образину, поскольку даже в день свадьбы отец выглядел слишком серьезным, видимо, сознавал всю важность сделанного шага и взятую на себя ответственность.

Мать рассказывала Энни, что когда они с отцом познакомились, тот уже сменил несколько мест работы. Он бросил школу в возрасте двенадцати лет и устроился на веревочную фабрику неподалеку. Со временем перешел в истгейтскую пивоварню, но и эта работа оказалась Фрэнку не по душе. Дело в том, что по натуре он был предпринимателем. Однажды он отметил про себя, что все маленькие заводы и фабрики постоянно нуждаются в картонных ящиках, чтобы упаковать готовую продукцию. И вот с несколькими фунтами в кармане Фрэнк начал собственное дело — снял маленькую душную комнатенку за железнодорожным мостом в Лидсе, затем подрядился на закупку партии листового картона и гордо зарегистрировал будущую фирму под названием «Предприятие по изготовлению картонной тары Фрэнка Эйсгарта».

Когда он познакомился с Мартой, на жизнь ему хватало, но для ухаживаний и подарков денег оказалось явно недостаточно. Тем не менее, сердце Эйсгарта было глубоко уязвлено лучистыми смеющимися глазами девушки, и он стал заходить к ней почти каждый вечер после работы.

Мать любила вспоминать, что ничего похожего на официальное предложение руки и сердца от Фрэнка так и не последовало, просто однажды вечером он заявился к ней, держа под мышкой здоровенные настенные часы в футляре из красного дерева, которые были выставлены в витрине одного магазинчика в Кользе и очень понравились Марте. Часы обошлись ему в девять шиллингов, больше, чем он зарабатывал за неделю. Он сказал тогда:

— Слушай, крошка. Эта штуковина для тебя. Я видел, как ты восхищалась часиками, и подумал, что они будут неплохо смотреться на нашей каминной полке.

Марта говорила позже, что после подобного вступления она пришла к выводу, что им придется пожениться, и начала приводить в исполнение планы, которые имеются у каждой девушки в случае такой оказии. Планы Марты оказались весьма незатейливыми — она собрала в узел довольно-таки тщедушную стопочку постельного белья, два-три полотенца и сшила простенькое платье из белой бумажной ткани. Фата тоже имела место в ее наряде и была изготовлена из плетенных вручную невестой же кружев, а кромку она отделала белыми шелковыми ленточками.

Когда молодые покидали церковь после бракосочетания, все твердили в один голос, что Марта чудо как хороша в белом платье, с букетом белых лилий и ослепительной улыбкой на устах и что Фрэнку ужас как повезло с женой.

Они провели свой двухдневный «медовый» месяц в душноватой комнатушке в пансионате на южной стороне гавани Скарборо. Удовольствие обошлось Фрэнку в последние пятнадцать шиллингов, которые у него оставались, после чего молодожены вернулись домой — в снятую Фрэнком комнату на Марш-лейн. А уже на следующий день Марта начала работать бок о бок с мужем.

Работать приходилось много. Целыми днями они вырезали и собирали картонные ящики. Потом Фрэнк грузил ящики на транспорт, изготовленный тоже у него в мастерской — деревянную повозку на хлипких колесах, и тащил свой тяжелонагруженный экипаж через весь Лидс, иногда несколько миль, чтобы доставить груз заказчику.

Даже когда Марта забеременела, она работала чуть ли не до последнего дня, поскольку они очень нуждались, а через неделю после того, как родились Энни, она снова вернулась на фабрику, завернув дитя в одеяльце. Малютка и спала там же — в одном из картонных ящиков.

Дела в семье шли все хуже и хуже, денег катастрофически не хватало, а маленькая холодная комната, которую они снимали, теперь, когда их стало трое, казалась еще меньше. Иногда по пятницам денег не было вовсе, а на столе лежал один только хлеб. Фрэнк говорил все меньше и меньше, зато ребенок с каждым днем кричал все громче и громче. В конце концов, Фрэнк признал, что так жить больше нельзя, поскольку их бизнес даже не в состоянии прокормить семью. Надо было что-то делать. Фрэнк занял несколько фунтов и отправил жену и ребенка к родителям Марты, сам же решил поискать удачи в Америке.

Марта выяснила, что беременна, лишь через месяц после отъезда мужа и снова работала почти до последнего дня, но на этот раз с ней рядом не было Фрэнка, и он не увидел рождения сына.

В течение пяти лет Марта не получила от него ни одной весточки. Соответственно за все эти пять лет он не прислал семье ни пенса. Соседи смеялись над ней: как же, женщина с двумя детьми и без мужа. Она нашла себе работу и ежедневно отправлялась убирать большой дом в Лаунсводе, причем чаще всего ей приходилось ходить туда пешком, поскольку детям требовались новые ботинки и Марта не могла себе позволить тратить деньги на конку. В родительском доме места для семейства Эйсгартов не нашлось, и им пришлось удовлетвориться крошечной дешевой комнатой, в которой они жили все вместе, на задворках маленькой грязной улицы.

Однажды весенним днем она сидела на ступеньках лестницы и лущила в миску горох, с удовольствием вдыхая свежий весенний воздух. Вдруг ее внимание привлек человек, появившийся из-за поворота и направившийся прямо к ней. Он был одет в великолепный коричневый костюм и сияющие коричневые ботинки, а на его седеющей голове красовался котелок. Лицо человека украшали большая борода и усы. Поначалу она не узнала его. Но когда он подошел поближе, Марта вскочила, во все глаза рассматривая прохожего. Потом неуверенно спросила:

— Фрэнк, это ты, что ли?

— Ага, малышка, это я.

Вслед за тем он оглядел детишек, жавшихся к матери, и добавил:

— А вот мои детки.

Марта попросила Энни подвести мальчика к отцу, но Фрэнк лишь слегка коснулся головы малыша, поскольку не относился к людям, которые любят демонстрировать свои чувства, хотя Марта и видела, что он доволен.

За чаем с хлебом и сыром Фрэнк рассказал, как он начинал в Нью-Йорке, работая на строительстве небоскреба. Ему приходилось собирать стальные конструкции, стягивающие дом в единое целое. Работа была тяжелая и опасная, но деньги он получал хорошие, поэтому из месяца в месяц Фрэнк ежедневно карабкался на свое рабочее место, вознесшееся куда выше прочих домов на Манхэттене. Это продолжалось до тех пор, пока ледяной ветер, дувший наверху, не свалил Фрэнка с пневмонией. Когда он оправился после болезни, то решил подыскать себе климатические условия, более подходящие для здоровья. С несколькими долларами в кармане он двинулся на Запад, дабы «попытать счастья в новых землях, как делали люди, не чета мне», — тут Фрэнк скупо улыбнулся. Энни стояла рядом со стулом матери, глядя на отца расширившимися от любопытства глазами и в возбуждении перебирая пальчиками оборки нового чистенького фартучка. Берти прижался всем телом к отцовской коленке, с восхищением слушая его рассказ о Сан-Франциско. «Город на холмах над самым красивым заливом в мире» — так сказал Фрэнк. Он говорил о серо-голубом зимнем небе над городом и о невиданных белых туманах, которые обрушиваются на тебя сразу, без предупреждения, о том, сколько богатых людей там проживает, а все оттого, что выкапывают из земли серебро и золото. Удивленные домочадцы только охали и ахали, слушая о золотой и серебряной лихорадке, и перед их мысленным взором возникали кучи золотых и серебряных монет.

— Там постоянно идет строительство, — сказал Фрэнк. — Я снова устроился подсобным рабочим, но потихоньку понял, что можно пробиться наверх. Я понял, как строить дома для богатых и дома для работяг. Теперь я знаю, чего хотят те и другие и как продать готовое здание и не продешевить.

Глядя Марте в глаза, он вытащил из внутреннего кармана толстую пачку банкнот и положил деньги перед женой на стол.

— Вот мой заработок за прошедшие пять лет, конечно, за вычетом расходов на проживание и билет на пароход до старушки Англии. Здесь хватит на покупку детям всего необходимого, да, пожалуй, и на то, чтобы и тебе купить какой-нибудь хорошенький подарок. Думаю, ты заслужила его, — добавил Фрэнк, окинув взглядом ее поношенное платье.

Глаза Марты наполнились слезами, и Энни сочувственно обняла мать за шею.

— Нет, нет, это я просто так, от счастья, — поспешила Марта успокоить дочь и вытерла глаза уголком фартука.

— Не стоит принимать все близко к сердцу, — пробурчал Фрэнк вдруг охрипшим голосом. Как всегда, он себя неловко чувствовал, когда в его присутствии давали волю эмоциям. — Завтра же мы покинем эту дыру и переберемся в более пристойное жилье. Но только на время. Я привез достаточно денег, чтобы самостоятельно начать строительный бизнес, и обещаю, что первый построенный дом будет твоим, Марта.

Слова у Фрэнка на этот раз не разошлись с делом. Они переехали в небольшой домик, который сдавал в наем один разбогатевший рабочий, а год спустя у четы Эйсгартов родился второй мальчик, которого назвали Тед. Через пару месяцев после рождения ребенка, в соответствии с обещанием, данным главой семьи, они поселились на Монтгомери-стрит в доме номер один, первом в целом блоке домов, построенных свежеиспеченной компанией Фрэнка.

Марта и Фрэнк выглядели вполне счастливой парой, так, по крайней мере, считалось в округе. Они вели уединенный образ жизни и по-прежнему отличались скромностью в быту, хотя соседи не уставали спорить о доходах главы семейства. Компания Фрэнка процветала, и уже почти весь пустырь на окраине, известный под названием «Заячьи Горы», был застроен маленькими одинаковыми домиками из красного кирпича, крытыми шифером. Фрэнк оказался прав, говоря, что дело свое знает хорошо, знал он и требования, которые люди предъявляли к жилищу, главное же — умел выгодно продавать свои домишки, не завышая цен, но не забывая и о собственном кармане. Постепенно Фрэнк богател.

Третий сынишка, Джош, родился уже в новом доме, но Марта так и не смогла окончательно оправиться после четвертых родов. Она очень ослабла и быстро утомлялась, поэтому Джош рос на самом лучшем консервированном молоке «Остермилк», и только в редких случаях Марта подносила его к груди. Все в один голос твердили, что в жизни не видели более прелестного малыша, а двенадцатилетняя пухленькая кареглазая Энни ухаживала за ним со сноровкой настоящей сиделки. Она подносила ему бутылочки с молоком, меняла пеленки, стирала их, гладила его ползунки и чепчики. Она торжественно вывозила его в коляске на прогулку, всякий раз останавливаясь, чтобы соседи могли полюбоваться ее светловолосым и сероглазым красавчиком братом. Постепенно на ее плечи легло и большинство забот по дому, поскольку Марта была уже не в состоянии вести хозяйство.

Энни частенько забегала к соседке, миссис Моррис, чтобы задать ей пару вопросов о том, как ухаживать за маленькими детьми — у Салли Моррис имелся сын всего на несколько недель старше Джоша. Они усаживали малюток рядышком перед камином на чистый лоскутный коврик, сшитый миссис Моррис из старой одежды и одеял, и смотрели, как ребятишки ползали друг возле друга.

— Ты только посмотри на крошку Сэмми, — говаривала миссис Моррис, с обожанием глядя на своего вертлявого темноволосого сынишку. — Он просто в восторге от твоего Джоша. — Вслед за этим она обыкновенно смеялась и шутила: — Послушай, милая, да какая ты, к черту, сестра. Ты ему настоящая мать.

Когда же три месяца спустя Марта Эйсгарт тихо ушла из жизни, Энни стала «матерью» для всего семейства. Отец объявил ей, что со школой пора кончать и что ее долг отныне — заменить мать.

— Твоя мама учила тебя хорошо, — строго заявил он девочке, — и я не желаю, чтобы в дом заявилась чужая женщина и указывала мне, что и как я должен делать.

Миссис Моррис жалела девочку, на которую свалилась такая огромная для ее лет ответственность. Она часто забирала Джоша к себе и ухаживала за ним, словно за собственным сыном, в то время как Энни изо всех сил старалась на должном уровне вести хозяйство в доме. Она стирала, ходила на рынок и покупала продукты, жарила и пекла, поскольку Фрэнк Эйсгарт не потерпел бы изменений в своем быту. Сам же Фрэнк стал еще более молчаливым и отстраненным, не обнимал и не ласкал больше детей, хотя, надо признать, никогда не проявлял по отношению к ним ни малейшей жестокости.

Годы проходили один за другим неспешной чередой, и все это время у Энни не было возможности хоть как-то отдохнуть от домашних дел, не говоря уже о том, чтобы подумать о себе. Джош и Сэмми Моррис стали закадычными друзьями и почти никогда не разлучались. Они вместе пошли в школу и вместе переходили из класса в класс, не переставая озорничать. Джош и Сэмми вечно торчали дома под крылышком у Энни или миссис Моррис, когда, разумеется, не были заняты ужасно важными мальчишескими делами. Еще они любили, приустав от забав, посидеть на крылечке, поглядывая на неспешную жизнь Монтгомери-стрит и пожевывая вкусные бутерброды из свежайшего хлеба, собственноручно испеченного Энни, с куском первосортной жареной говядины. Кроме того, они частенько воровали с кухни горячие тарталетки с джемом или большие куски пудинга, когда миссис Моррис выставляла эти жизненно важные для всякого англичанина продукты, дабы остудить к обеду. Не пропускали они и добротные воскресные обеды, когда Энни баловала семейство жареной свининой с золотистыми ломтиками картофеля, хрустящими и нежными одновременно, и волшебным сливочным пудингом, способным растопить самое холодное британское сердце. Энни Эйсгарт считалась лучшим кулинаром на всей улице, хотя Фрэнк частенько и ворчал на нее.

— Он обходится с девчонкой, словно она его рабыня, — с гримасой неприязни говорила о Фрэнке мать Сэмми. — Впрочем, он точно так же вел себя и с покойной Мартой.

Миссис Моррис не любила Фрэнка, и он платил ей тем же. Салли считала его эгоистичным старым тираном, он же отзывался о ней, как о никчемной ленивой бабенке, забросившей домашние дела и вечно вшивавшейся в баре «Красный лев», чтобы пропустить стаканчик портвейна с товарками, вместо того, чтобы ухаживать за мужем и присматривать за детьми.

— Фрэнк Эйсгарт всегда предпочитал мужское общество, — таков был итог наблюдений за соседом мистера Морриса. — И на женщин у него просто не остается времени.

— Именно, что не остается времени, — отвечала с горечью его жена, — даже для того, чтобы приласкать собственную дочь.

Она слишком часто слышала сквозь стену, общую для двух домов, как Фрэнк бранил Энни, хотя, Бог свидетель, та старалась изо всех сил. Она постоянно трудилась. С раннего утра она была уже на ногах, оттирая и отскребая ступени крыльца из желтого песчаника, чтобы Фрэнк, отправляясь на службу, мог ступить своими дорогими ботинками из коричневой кожи на уже отмытую до блеска лестницу. Затем наступала очередь плиты, которая чистилась не менее тщательно, а все металлические части ее натирались до блеска так, что в них можно было смотреться, как в зеркало. Кроме того, на плите постоянно булькало и готовилось что-нибудь аппетитное, поэтому, когда мальчики возвращались из школы в обеденный перерыв, они набивали себе животы до отвала и, снова отправляясь на учебу, испытывали блаженное чувство сытости и умиротворения. Белье, выстиранное Энни, развешивалось вдоль улицы и победно развевалось на ветру задолго до того, как большинство хозяек только приступали к этой процедуре. В шесть часов вечера, когда глава семьи возвращался домой, стол уже был накрыт чистой накрахмаленной скатертью, а на плите стоял, источая аппетитный аромат, горячий обед. Когда Фрэнк усаживался за стол, Энни бежала с кувшином на угол в «Красный лев» за пенящимся горьким пивом, которым знаменит Йоркшир, а вернувшись, тихо садилась, наблюдая, как отец ест. После обеда Фрэнк вставал, не затрудняя себя даже элементарным «спасибо, дочка», и располагался в глубоком кресле у камина, обитом бордовым плюшем. Он раскрывал свежий номер «Йоркширских вечерних новостей», который покупала для него все та же Энни, и осведомлялся:

— А где наши парни, спрашивается?

— На улице, — коротко отвечала дочь, убирая со стола, — играют.

В случае если шел дождь, формулировка менялась:

— В соседнем доме, играют с другими мальчиками. После такого не слишком пространного разговора с отцом она грела воду и мыла посуду, дожидаясь момента, когда наступало время идти и забирать братьев с улицы, а потом отсылать их спать.

— Изматывающая, тяжелая работа — вот чем каждый день занимается Энни Эйсгарт, — жаловалась мужу миссис Моррис. — А ведь ей только шестнадцать. Между тем заботливее матери не найдешь во всей округе, да и жены, управлявшейся бы лучше Энни, Фрэнку не сыскать ни за какие коврижки.

— За исключением одной, — таким образом заканчивал всегда разговор мистер Моррис, посасывая трубочку, наполнявшую клубами удушливого дыма плохо обставленную гостиную.

Миссис Моррис с укоризной смотрела на мужа, незаметно, одними глазами указывая ему на внимательно слушавшего родителей сына, и строгим голосом замечала:

— У маленьких зверьков — большие уши. Но при всем том не могу не повторить лишний раз, что она — самая настоящая рабыня! Фрэнку бы пришлось нанять пару слуг и платить им по десять фунтов в месяц, да и то они вряд ли бы управлялись по хозяйству так, как это делает одна-единственная Энни.

Энни знала, что ее отец был мастер задавать почти невыполнимые задания, но она относилась к его ворчанию довольно-таки спокойно, хотя бы потому, что не представляла себе иной жизни, и еще потому, что любила братьев. По правде говоря, чем старше становились Берти и Тед, тем больше они отдалялись от нее, тем больше походили на отца, не допуская ее в свою мужскую жизнь, но неукоснительно требуя обеда, горячую воду в банный день по пятницам и накрахмаленных чистых сорочек в воскресенье перед традиционным паломничеством в церковь. Только младший, Джош, был словно ее собственный сын.

Глава 6

1895

На похороны матери Фрэнси надела дорогое шелковое платье с белым кружевным воротником, купленное в шикарном магазине «Парижский дом» на Маркет-стрит. На ней были также новые черные ботинки из тончайшей телячьей кожи, черный бархатный плащ с пелериной и капюшоном, а ее волосы, причесанные волосок к волоску искусным парикмахером, украшал черный шелковый чепец. Она ехала с отцом и братом Гарри в карете с траурной полосой на боку, запряженной шестеркой лошадей с султанами из черных перьев. Их экипаж возглавлял траурную процессию из шестидесяти карет, которые везли самых известных в городе людей, собравшихся, чтобы проводить в последний путь супругу достойнейшего гражданина Сан-Франциско. Позже, на кладбище, бледная, словно смерть, Фрэнси стояла у могилы, с дрожью наблюдая, как гроб с телом ее матери погружается в холодную землю.

Младший брат Гарри, в черных бархатных бриджах и куртке, прижимал к груди шляпу и громко рыдал, а отец, особенно красивый и торжественный в эту минуту, в полосатых брюках и черной визитке, время от времени вытирал глаза безупречно белым носовым платком. Но Фрэнси не пролила ни единой слезинки. Она смотрела прямо перед собой, крепко сжав зубы, с единственным желанием — не закричать. А ей было о чем кричать — о том, что ее мама умерла несправедливо рано, что она была слишком молода и красива и так нежна и добра ко всем людям. Фрэнси хотела крикнуть всем, собравшимся у могилы Долорес, что она очень любила свою маму, и ужасно скучает по ней, и, наверное, не сможет без нее жить. Но она знала, что отец рассердится на нее, и поэтому постаралась запрятать свое горе поглубже, так, чтобы ни одна слезинка не упала на новое черное платье.

Стоял сырой январский день, и холодный серый туман клубился у подножия могил и памятников. Влага струилась по стволам обнаженных деревьев, капала с веток, превращая грунт под ногами скорбящих в коричневую грязь. Перевязанные багровыми траурными лентами роскошные букеты цветов вокруг раскрытой могилы выглядели тускло в сереньком свете ненастного дня. Самый большой букет прислали родственники Долорес, которые, впрочем, посчитали путешествие из Ялиско в Америку слишком долгим и хлопотным и в своем послании выразили сожаление, что не могут присутствовать на похоронах лично. Гормен получил от них письменные соболезнования и огромный четырехфутовый венок из алых роз.

Как только отзвучали последние молитвы, провожающие заторопились в тепло ожидавших экипажей, и скоро у последнего приюта Долорес остались только Фрэнси и двое могильщиков, похожих на серых призраков; переступая с ноги на ногу, чтобы согреться, и покашливая в кулаки, они готовились забросать могилу землей. Не в состоянии больше выносить подобное зрелище, Фрэнси быстро отвернулась.

Вернувшись домой, она в одиночестве устроилась на позолоченной козетке в углу огромного зала, где обыкновенно танцевали, и наблюдала, как изголодавшиеся гости кинулись поедать всевозможные лакомства, ожидавшие их в буфетной. Женщины улыбались и тихонько болтали друг с другом о бале, который должен был состояться на следующей неделе. Наибольший интерес у дам вызывал вопрос о том, кого пригласили на празднество, а также, кто как будет одет в этот день. Мужчины, сжимая в руках бокалы, собирались кучками и вполголоса беседовали о делах. Гарри стоял тихо рядом с отцом и вместе с ним принимал соболезнования.

— Странная все-таки у Гормена девочка, — вдруг услышала Фрэнси.

Она оглянулась — две женщины тихо беседовали, почти соприкасаясь головами.

— Сидит в одиночестве и смотрит в одну точку, в то время как она должна быть рядом с отцом и братом. Взгляните, ему всего четыре, но он уже совершеннейший маленький мужчина… и потом она ни слезинки не пролила над могилой матери… Интересно, отчего эта девочка не проявляет ни малейшей жалости к покойной матери? Это просто ненормально… Гормену следует приглядывать за ней получше. Я бы даже сказала, что со временем дочь может доставить ему немало неприятных минут…

Фрэнси почувствовала, как ее щеки покрываются румянцем. Она устремила взгляд на голубые завитки ковра, моля Бога, чтобы не разрыдаться. Да что они знают? Конечно, все эти дамы были не прочь поболтать и посмеяться с Долорес, когда приезжали с визитами в их дом, они также присылали цветы и фрукты, когда по городу распространилась новость о ее болезни. Но никто из них ни разу не навестил больную, и Фрэнси была готова в этом поклясться, ни одна душа не знала, что они провели на ранчо почти год. Сердце девочки словно сжало железной рукой от печали и тоски. Ей хотелось крикнуть прямо в лицо этим сплетницам, что они всегда были равнодушны к судьбе Долорес и никто из них не любил ее так, как она… Фрэнси поймала на себе взгляд отца. Сердитым жестом он потребовал от нее выйти из убежища и занять место рядом с ним. Фрэнси, поколебавшись, с усилием оторвалась от бархатного сидения и двинулась через зал сквозь толпу, чтобы присоединиться к отцу и брату.

— Почему тебя нет рядом с нами? — раздраженно спросил Гормен.

Он, правда, старался говорить тихо, но все равно девочка различила в его тоне с трудом скрываемую злобу и отшатнулась.

— На тебя обращают внимание. Становись за братом и веди себя как следует.

Встав на указанное место чуть ли не по стойке «смирно», Фрэнси ждала только одного, чтобы вся эта церемония поскорее закончилась. Длинной чередой гости следовали один за другим, и позже она вспоминала, что приседала и говорила что-то в ответ на печальные слова соболезнования. Она также заметила, какими взглядами дарили ее отца дамы. «Настоящий мужчина», — слышала девочка то из одних, то из других женских уст. Произнося приличествующие случаю слова поддержки и ободрения, дамы, тем не менее, думали прежде всего о своих незамужних дочерях и миллионах семьи Хэррисонов. Наконец горничная увела Гарри пить чай. Заодно получила свободу и Фрэнси.

Она снова оказалась в своей старой комнате, которая в серых январских сумерках выглядела еще более тесной и непривлекательной, чем когда-либо. С кровати в некоторых местах отколупнулась белая краска, а узкий соломенный матрасик выглядел совсем плоским. Шторы аляповатым рисунком были не в силах преградить доступ в комнату холодного воздуха, поскольку из маленького, забранного железной решеткой окошка постоянно дуло. Вообще отопительная система, отлично работавшая на нижних этажах, по мере того как трубы поднимались все выше и выше, постепенно сдавала, и в комнате Фрэнси жар сменялся едва ощутимым теплом. Девочка улеглась на кровать поверх одеяла и долго ворочалась, содрогаясь от холода и пытаясь со всех сторон поплотнее подоткнуть одеяло. Именно в этот момент слезы наконец хлынули ручьем у нее из глаз. Она плакала по безвременно ушедшей из жизни матери, по любимой собаке Принцессе, которой не позволили жить рядом с ней в доме; она плакала от одиночества и от ощущения собственной ненужности, плакала до тех пор, пока не заснула, так и не сняв шелкового траурного платья и ботинок из мягкой телячьей кожи.

На следующий день после похорон Гормен послал телеграмму в Лондон, в которой предлагал последнюю и окончательную цену за паровую яхту. О покупке судна переговоры велись довольно давно, и вот, наконец, предложение было принято, и через неделю отец с сыном отправились в Нью-Йорк в отдельном вагоне, принадлежавшем лично Гормену, по Южно-тихоокеанской железной дороге. К слову, Гормен являлся ее директором. Из Нью-Йорка они отплыли во французский порт Шербур на борту французского парового лайнера «Аквитания». Из Шербура доехали по железной дороге до Дьювилля, где, согласно подписанному договору, должна была состояться передача корабля новым хозяевам.

Гормен планировал провести за границей несколько месяцев, поэтому всю мебель в родовом гнезде Хэррисонов прикрыли чехлами от пыли, как будто никого из членов семьи в доме не осталось. Единственным существом, которое разделяло одиночество Фрэнси, была немецкая гувернантка, взятая для того, чтобы учить девочку приличным манерам и отчасти основам наук.

Сердце Фрэнси екнуло, когда она впервые увидела свою будущую наставницу. Фрейлен Хасслер была старой девой лет сорока, обладавшей сильным характером и единственным природным украшением в виде седоватых редких волос, уложенных тем не менее в аккуратные букли, нависавшие тощими колбасками над ушами. Фрейлен была высока ростом, но ничем, хотя бы отдаленно напоминающим женские формы, не располагала. Кожу она имела морщинистую, а выражение лица — суровое. Изо рта у нее торчали крупные, похожие на лошадиные, зубы, а глаза закрывали маленькие круглые очки в металлической оправе. Стеклышки отражали свет, и от этого выражение глаз гувернантки Фрэнси никак не могла разобрать.

Фрейлен хорошо знала, что такое богатый дом, и поэтому решила сразу поставить все точки над «i».

— Я не служанка, герр Хэррисон, — заявила она хозяину при первом же знакомстве. — Натюрлих, я не претендую на то, чтобы проживать на том же этаже, где проживает герр и его семья, но желаю иметь свои комнаты не выше третьего этажа. Солнечная сторона.

— Натюрлих, — согласился с условием Гормен, который до смерти был рад сбросить с плеч заботы о дочери. Таким образом, фрейлен обрела собственные гостиную и большую спальню на третьем этаже с окнами, выходящими на залив Сан-Франциско. Комната для занятий находилась на первом этаже, а Фрэнси так и оставили жить в ее холодной комнатке с крошечным зарешеченным окном. Она ела за обшарпанным столом в комнате для прислуги, в то время как фрейлен обед носили в ее комнаты на подносе.

В первое же утро своего пребывания в доме фрейлен послала горничную за Фрэнси с тем, чтобы та привела девочку ровно в восемь часов.

— Будете приходить ко мне каждый день в это время, — сказала немка, критическим взглядом окинув Фрэнси с головы до ног.

После этого в комнате воцарилось молчание, Фрэнси же переминалась с ноги на ногу, мучительно желая увидеть глаза фрейлен под стеклами очков.

— Вы не аккуратны, — наконец сурово констатировала немка. — Ваши ботинки в грязи, а на фартуке пятна. О вашей причёске я и не говорю. Она ужасна. Вам придется вернуться в свою комнату и привести себя в порядок. Я не потерплю неряшливости.

Фрэнси в испуге кинулась исполнять приказание гувернантки, а затем поспешно вернулась в класс.

Фрейлен Хасслер снова проинспектировала девочку, после чего сказала:

— Вы будете приходить в класс ровно в восемь часов утра. Вы должны выглядеть аккуратно и чисто. Прежде чем войти, постучите в дверь и дождитесь моего разрешения. После скажете: «Доброе утро, фрейлен Хасслер». По средам же вы будете разговаривать только по-немецки, поэтому в среду вы будете приветствовать меня так: «Гутен морген, фрейлен Хасслер». По субботам мы будем беседовать по-французски, поэтому вы скажете: «Бонжур, мадемуазель Хасслер».

С восьми до девяти утра вы будете изучать арифметику, с девяти до десяти — английский язык. Затем у меня будет получасовой перерыв, а вы будете в это время учить какое-нибудь стихотворение, которое прочитаете мне после перерыва. С одиннадцати до двенадцати вам предстоит изучать историю и географию.

Затем у нас будет перерыв на обед, а после обеда — отдых. Ровно в два мы отправимся на прогулку и будем гулять в течение часа. Во второй половине дня вы будете учиться шить, а в четыре часа, когда мне предстоит пить чай, вы будете делать задания, которые получите от меня. После проверки заданий вы можете быть свободны и идти на кухню ужинать. После ужина — немедленно спать. Вам все понятно, Франческа?

Фрэнси кивнула, хотя от долгого стояния у нее закружилась голова. Все это время она думала о Принцессе, которая дожидалась ее в конюшне. Фрэнси с самого начала не понравилась фрейлен и то, что она говорила.

— А что мы будем делать по воскресеньям? — внезапно спросила девочка.

— Вы хотите сказать — разрешите спросить, что мы будем делать по воскресеньям, фрейлен Хасслер? — резким голосом поправила ученицу гувернантка. — Нет, надо определенно заняться вашими манерами, юная леди. Но если вы спросили, отвечу: воскресенье — мой выходной день. Не сомневаюсь, что в воскресенье вами займутся слуги. Полагаю, что в этот день вы пойдете в церковь утром и еще раз вечером. Ваш отец не оставил никаких указаний по поводу воскресного дня.

— Я так и думала, спасибо, — ответила Фрэнси с поклоном. Перед ее внутренним взором мгновенно пронеслась вся ее тщательно распланированная гувернанткой будущность. Но даже фрейлен Хасслер лучше, чем отец, когда он дома. Придется как-нибудь приспосабливаться, а там, глядишь, в один прекрасный день папа опять отошлет ее на ранчо.

Тот факт, что отец был в отъезде, давал еще одно преимущество: фрейлен после ужина никогда не высовывала носа из своих комнат, поэтому Фрэнси удавалось приводить Принцессу к себе. Она приберегала для собаки лакомый кусочек из своего ужина и в семь вечера, когда, по сведениям Фрэнси, слуги расходились по домам, отправлялась с собакой на прогулку вниз по дороге.

Стояли промозглые зимние вечера, но девочке не было холодно в бархатном пальто, подбитом горностаем, а с собакой, идущей рядом с ней, Фрэнси не боялась и темноты. Поначалу они гуляли неподалеку, но по мере того, как дни, проводимые в обществе фрейлен Хасслер, становились все скучнее и тоскливее, вечерние прогулки приобретали более длительный характер и даже временами напоминали настоящие приключения.

Они с Принцессой бродили по городским улицам, с любопытством заглядывая в освещенные окна домов, вдыхали запах пива, проходя мимо шумных питейных заведений. Фрэнси с интересом наблюдала за людьми, которых они встречали, и с завистью слушала, как они смеются. Она словно подглядывала за миром, столь отличным от ее собственного, за миром, где люди поют и танцуют и где, как ей казалось, нет места печали.

Вдоволь нагулявшись, они с Принцессой проскальзывали в дом через черный ход, который Фрэнси всегда оставляла открытым, потому что вполне резонно предполагала, что никому и в голову не придет пытаться его проверять, — эта дверь по ночам всегда запиралась. Затем она торопливо поднималась к себе, заставляя Принцессу идти по ковру, чтобы не поднимать шума. Она закрывала дверь в свою комнату на засов и наливала молока в миску Принцессы. Молоко приходилось заранее воровать на кухне. Потом девочка с удовольствием наблюдала, как Принцесса поглощает скромный ужин, и ложилась спать, забираясь под холодное одеяло. Собака всегда ложилась у нее в нотах, согревая их теплой лохматой шкурой. Во сне Фрэнси грезила о свободной жизни на ранчо, ей снилась ее маленькая кобылка Блейз, жареные цыплята, огонь, пляшущий в камине, и мама, улыбающаяся и розовощекая, сидящая рядом с ней в отсветах пламени.

Время шло, и она стала возвращаться домой все позже и позже, иногда простаивая часами рядом с кабачком в самом конце Джонс-стрит. Яркие огни, смех и музыка, доносившиеся из окон заведения, заставляли ее забыть на время о своей холодной, темной маленькой комнате. Люди входили и выходили из кабачка и нередко смеялись, увидев у дверей маленькую девочку в черном бархатном пальтишке и собаку, значительно превышавшую по размерам свою хозяйку. Девочка с собакой появлялись у кабачка почти каждый вечер, и некоторые посетители начали любопытствовать, что они поделывают у порога совсем не детского учреждения в такое неурочное время.

— Ну, что случилось, дорогуша? — спросил у нее однажды рыжий тип. — Ждешь, когда пьяный папаша вылупится из этого яичка, да? — И он ткнул пальцем в сторону ярко освещенного входа в кабачок.

Фрэнси вспыхнула и отрицательно покачала головой. Изо всех сил потянув Принцессу за поводок, она торопливо пошла прочь от заведения.

— Слушай, с этой девчонкой, вечно ошивающейся тут, надо что-то делать, — сказал потом рыжий владельцу салуна. — Вряд ли твои дела пойдут в гору, если у дверей будут маячить детишки, дожидаясь своих пьяных предков. Выстави ее папашу за дверь и скажи ему на дорожку, чтобы он отвел ребенка домой, где нормальные дети и должны находиться.

— Говорю тебе, нет здесь ее папаши. Я хорошо знаю всех посетителей и их потомство, — с неприязнью глядя на рыжего, раздраженно ответил хозяин. — Но если ты в следующий раз увидишь ее, только мне мигни, и я сразу же вызову полицию.

Но Фрэнси испугалась случившегося и стала избегать кабачок на Джонс-стрит. Она углублялась все дальше в лабиринт городских улиц, по дороге сочиняя про себя различные истории из жизни людей, которых видела за освещенными окнами домов или в кафе за столиками.

Только через несколько недель девочка снова отважилась пройти мимо злополучного салуна. Стояла ясная холодная ночь, и Фрэнси знобило. Она остановилась, чтобы вдохнуть теплый воздух, пропитанный запахами жареной, приправленной специями ветчины, говяжьего рагу и темного эля. От посетителей, навеселе покидавших салун, ветер доносил до Фрэнси отчетливый запах виски.

Рыжий знакомец Фрэнси увидел девочку сквозь мутное стекло и с готовностью поспешил к стойке бара, чтобы предупредить хозяина.

— Пошли мальчишку за полицейским, — торжественно объявил он. — Та самая малышка опять появилась рядом с твоим притоном. Не самое лучшее место для ребенка, которому не больше восьми. Скорее всего, она смылась из дому или что-то вроде того.

— На этот раз я ее достану, — мрачно пообещал хозяин и кликнул мальчишку-помощника.

Когда Фрэнси увидела, как к заведению приближается щеголеватый полицейский, она с любопытством уставилась на него во все глаза. Девочка казалась сама себе невидимкой в ночном мире своей мечты, и поэтому ее сердце едва не выпрыгнуло из груди, когда полисмен обратился к ней:

— Эй, малышка! Ты что, потерялась или как?..

— Нет! Что вы! Нет! — Фрэнси ухватилась с надеждой за поводок собаки. Принцесса теперь была ее последним оплотом. Шерсть у собаки вздыбилась, зубы обнажились, она стояла тихо, но грозно рыча на подходившего человека в форме. Полицейский в замешательстве отступил назад.

— Я просто хотел поговорить с вами, юная леди. Похоже на то, что вам нужна помощь… вам и вашей милой собачке.

Фрэнси держала собаку двумя руками, поскольку Принцесса угрожающе подалась вперед, снова зарычав, но уже громче, агрессивнее.

— Нет, спасибо, сэр. Помощь нам не нужна. Мы уже идем домой, вот и все.

В последний раз дернув изо всех сил за поводок и едва удерживая рвущуюся Принцессу, она оттащила ее от полицейского и заспешила вверх на холм домой.

Полицейский следовал за девочкой в отдалении, желая выяснить, куда она пойдет. Фрэнси чуть ли не бежала, и он едва поспевал за ней. Когда они таким образом миновали Джонс-стрит, его удивление возросло, поскольку она повернула на дорогу, ведущую в один из самых респектабельных жилых кварталов города. Каково же было изумление стража порядка, когда он увидел, что девочка с собакой вошли через черный вход в дом, принадлежавший одному из самых уважаемых граждан города. Сначала он подумал, что Фрэнси — дочь одного из слуг мистера Хэррисона, но потом решил, что ошибся, вспомнив о черном бархатном пальто с дорогим воротником из горностая, в которое девочка была одета. Да! Как же он не догадался раньше? Девочка — дочь хозяина дома, мистера Хэррисона. В задумчивости полицейский повернул назад. Дело оказалось сложнее, чем он думал, и относилось, несомненно, к компетенции вышестоящих начальников.

На следующее утро ровно в восемь капитан полиции О'Коннор уже стучал в дверь городской усадьбы Хэррисонов. Дворецкий Мейтланд объяснил ему, что мистер Хэррисон отправился в длительное путешествие по Европе.

— В таком случае я бы хотел переговорить с вами наедине, — ответствовал полицейский офицер.

Полчаса спустя, подкрепленный стаканчиком превосходного солодового виски, капитан О'Коннор вышел из дома на залитую холодным зимним солнцем улицу.

— Оставляю решение этого вопроса на вас, — проговорил он, улыбнувшись Мейтланду на прощание.

Дворецкий, вернувшись в свою комнату, составил длиннейшую телеграмму своему хозяину и отправился на телеграф, чтобы лично отослать ее на борт персональной яхты Хэррисона, курсировавшей где-то в Атлантическом океане.

Ответ пришел утром следующего дня, после чего фрейлен Хасслер мгновенно рассчитали и уволили, Принцессу снова водворили на конюшню, а Фрэнси посадили под домашний арест в ее комнате, где она и пребывала в течение двух недель, дожидаясь возвращения отца. Она слышала, как в конюшне выла от тоски Принцесса, и, прижавшись носом к оконному стеклу, пыталась хоть мельком увидеть ее. Еду Фрэнси приносила на подносе горничная-мексиканка, не знавшая ни слова по-английски. У девочки не было ни книг, ни принадлежностей для письма, ни даже презираемых ею ниток и иголок, чтобы заняться вышиванием. Она осталась наедине со своими мыслями, и время заключения тянулось с черепашьей скоростью. Сначала Фрэнси просто ходила взад-вперед по комнате, подобно пойманному животному, всхлипывая от отчаяния, заламывая тонкие руки или топая от ярости ногой, но по мере того, как день проходил за днем, она проявляла все меньше активности и большей частью лежала на кровати, содрогаясь от ужаса в ожидании возвращения отца.

Подносы с пищей горничная приносила назад на кухню нетронутыми, и в конце концов Мейтланд решил сам навестить девочку. С трудом поместившись в ее убогой комнатушке, дворецкий смотрел на Фрэнси с сожалением: она была худа, как щепка, боса, нерасчесанные светлые волосы грязными сосульками свисали до плеч, а голубые глаза казались еще больше от снедавшего ее страха.

Никто из слуг не затруднял себя особенно уходом за мисс Фрэнси, в основном потому, что все они были слишком заняты, выполняя свою непосредственную работу, и, кроме того, ответственность за воспитание и уход за девочкой лежала не на них, а на горничной или гувернантке. Тем не менее, даже зная о ее провинности, они не одобряли решение ее отца посадить ребенка под замок. Тем более что ее вынужденное заключение превратилось, по существу, в одиночное. «Не по-человечески это, — сердито говорили они друг другу, сидя за ужином в комнате для слуг. — Самая настоящая жестокость и варварство».

В обязанности Мейтланда, кроме всего прочего, входило не допускать со стороны слуг никаких досужих сплетен в адрес хозяина дома или членов его семейства. В этой связи он вынужден был объяснить обслуживающему персоналу, что все происходящее не их ума дело и что хозяин сам разберется со своей дочерью, когда вернется домой. Но в данном случае он говорил слова, в которые и сам не верил. Мейтланд служил Гормену Хэррисону уже целых десять лет и слишком хорошо знал тяжелый характер своего хозяина.

Однажды Фрэнси, стоя у окна, услышала стук и с неохотой повернулась к двери. Перед ней стоял дворецкий Мейтланд. Одного взгляда на него было достаточно, чтобы понять, в чем дело.

— Папа вернулся, — сказала она.

Он кивнул.

— Он хочет видеть вас сию минуту, мисс Фрэнси. Вам следовало бы причесаться и вымыть лицо, а потом я отведу вас в его кабинет.

Он печально смотрел, как она окунула руки в миску с холодной водой и потерла личико сложенными ковшом ладошками, а затем торопливо провела пару раз щеткой по спутанным, давно не мытым волосам.

Когда они выходили, дворецкий придержал дверь и пропустил Фрэнси вперед. Они молча двинулись на первый этаж по черной лестнице. У дверей кабинета Хэррисона их глаза встретились.

— Будьте мужественны, мисс, — пробормотал дворецкий, поднимая руку, чтобы постучать в дверь.

— Войдите, — услышала Фрэнси голос отца.

Звук громыхающего отцовского баса заставил ее сердце уйти в пятки. Мейтланд отворил дверь и, объявив торжественно «мисс Франческа», слегка подтолкнул ее вперед.

— Благодарю вас, Мейтланд.

Гормен сидел за своим большим письменным столом и холодно наблюдал, как Фрэнси замешкалась в дверях. Наконец он сказал:

— Подойди поближе, Франческа.

Глубоко вздохнув, она медленно направилась к отцу.

— Ближе, — скомандовал Гормен. — Я желаю, чтобы ты слышала каждое слово из того, что я собираюсь тебе сказать. И все запомнила, поскольку я не буду повторять это дважды.

Девочка приблизилась к самому столу. Она стояла, крепко сцепив руки за спиной, и завороженно смотрела прямо в зрачки отца, словно кролик перед удавом.

Гормен окинул девочку оценивающим взглядом с ног до головы. От его внимания не ускользнули грязные подтеки на плохо вымытом лице дочери, ее красные от слез глаза, грязный неглаженный фартук и ноги без чулок.

— Ты просто отвратительна, — с презрительной ноткой в голосе подытожил он свои наблюдения. — Ты недостойна носить фамилию Хэррисон. Как хорошо, что твоей матери нет с нами и она сейчас не видит тебя и не знает о твоих выходках. Ну-с, молодая леди, что вы имеете мне сообщить в свое оправдание?

Фрэнси помотала головой, борясь с подступающими к самому горлу рыданиями.

— Мама никогда не оставила бы меня одну, — выпалила она. И никогда бы не заперла меня в комнате…

— Твоя мать, — ледяным голосом проговорил Гормен, — сделала бы так, как я ей сказал. И то же самое будешь делать ты.

Он откинулся на спинку удобного кожаного кресла, в котором сидел, и сложил руки на животе, продолжая следить глазами за дочерью. В кабинете повисла тягостная тишина, Фрэнси потупила взгляд, переступая с ноги на ногу.

В конце концов, Гормен прервал молчание:

— Я ожидаю от тебя извинений, Франческа. Или, может быть, ты вовсе не сожалеешь об учиненном тобой скандале?

Фрэнси опустила голову и едва слышно прошептала:

— Я прошу тебя простить меня, папочка.

Гормен удовлетворенно кивнул. Он поднялся из-за стола, снял пиджак и аккуратно повесил его на спинку кресла. Потом взял со стола крепкий кожаный поводок для выгула собак и указал дочери рукой на низенький стульчик.

— Нагнись, — скомандовал он.

— Но это же поводок Принцессы, — озадаченно воскликнула Фрэнси.

Он кивнул:

— Это так. И если ты ведешь себя, как приблудная сучка, будь готова к тому, что с тобой будут обращаться так же. Перегнись через стул и подними юбки.

— Но, папочка… — слабо запротестовала Фрэнси, в то время как отец грубо схватил ее за руку.

— Тебе сказано, нагнись, — прорычал Гормен, и Фрэнси в ужасе упала на стул, послушно приподняв юбки.

Она закричала, почувствовав, как поводок врезается в ее тело, и продолжала кричать все громче, по мере того как удары сыпались на нее один за другим. Гормен остановился, только когда нежная кожа на попке девочки лопнула и струйкой потекла кровь, запачкав ее нижние юбки.

А в это время за стеной в огромном зале стоял пятилетний Гарри, засунув указательные пальцы в уши. Со страдальческим выражением на лице он пытался представить себе, что происходит в кабинете. Ему, конечно, было жаль сестру, но он знал, что она заслуживает наказания, поскольку папа объяснил ему причину: Фрэнси уродилась на редкость никчемной и бестолковой девчонкой и навлекла бесчестье на семейство Хэррисонов. А всякий знает, что на свете нет ничего важнее их доброго имени и фамильной чести.

Через несколько минут мальчик извлек пальцы из ушей и прислушался. Крики прекратились, и из кабинета доносились только всхлипывания сестры и рокочущий голос отца, который предлагал ей подняться и поправить одежду. Затем Гарри услышал скрип выдвигаемого ящика и новый, куда более страшный вопль Фрэнси. На этот раз она кричала так, будто ее резали.

Двери кабинета распахнулись, и в проеме показался отец с пистолетом в руках.

— А теперь я разделаюсь с сучкой номер два, — заявил он и решительно направился через зал.

Сначала Фрэнси подумала, что отец решил застрелить ее, но потом поняла, куда он так заспешил. С воплем «нет, нет!» она ринулась вслед за отцом.

— Только не Принцессу, папочка. Пожалуйста, только не Принцессу…

Гарри помчался за сестрой по длинному мраморному коридору. Гормен уже вышел из дома и стремительно шагал по внутреннему двору по направлению к стойлам. Конюхи на мгновение оторвались от своих дел, с недоумением глядя на живописную процессию, и на всякий случай в знак уважения к хозяину приподняли кепки. Младшие Хэррисоны, на всех парусах летевшие вслед за главой семьи, чуть было не сбили их с ног.

Как только задвижка была отодвинута, Фрэнси услышала радостный лай Принцессы. Собака вырвалась на волю и бросилась из душного стойла навстречу к хозяйке. Девочка раскинула руки и обхватила большое лохматое тело. На своей щеке Фрэнси ощутила теплый мокрый язык Принцессы, которым та слизывала капавшие из глаз девочки соленые слезы.

— Я не позволю тебе убить Принцессу, — отважно крикнула Фрэнси отцу. — Сначала тебе придется застрелить меня!

Гормен махнул рукой одному из конюхов, чтобы тот оттащил дочь от собаки. Парню едва удалось разжать пальцы Фрэнси, намертво вцепившиеся в собачью шкуру. Гормен наблюдал за этой сценой, держа пистолет наготове. Потом он спокойно подошел к животному, схватил его за ошейник и приставил пистолет к массивной голове Принцессы.

— Нет, папа, нет! Пожалуйста, нет! — закричала изо всех сил Фрэнси. — Ну я прошу тебя! Умоляю! Я сделаю все, что ты скажешь. Я больше никогда не буду делать плохо. Я обещаю… только, пожалуйста, не убивай собачку! Не убива-а-а-й!..

Гарри Хэррисон снова заткнул уши, когда прогремел выстрел. Словно во сне, мальчик смотрел, как большая, песчаного цвета собака стала медленно заваливаться на землю. В глазах ее застыло недоуменное выражение. Крови оказалось совсем мало, но Гарри почувствовал, что его тошнит. Тем не менее, он все равно знал, что отец прав. Тот объяснил ему, как обстоят дела на самом деле, когда они мерили шагами палубу, пересекая на яхте Атлантический океан на пути домой. Гарри взглянул на сестру — некрасивое рыдающее существо, обнимавшее мертвую собаку, — и не ощутил к ней ни малейшей жалости в эту минуту. Если отец утверждал, что она заслужила наказание, значит, так оно и было.

Происшествие не удалось замолчать. Слуги Хэррисонов растрезвонили о нем по всему городу, и скоро история с собакой стала всеобщим достоянием. В самых модных салонах Сан-Франциско только и говорили о том, как миллионер Гормен Хэррисон держит свою дочь под замком в комнате для прислуги с зарешеченным окном и что он в наказание застрелил ее собаку. Говорили о том, что он бьет дочь, когда та плохо себя ведет, а подобное случается весьма часто, и что он нанял строгую гувернантку, чтобы обучать ее французскому языку и вышиванию, а также для того, чтобы девочка ближе познакомилась с Библией и затвердила благодаря Святой книге основные моральные принципы, необходимые человеку.

— У каждой семьи есть свой крест, — перешептывались близкие и дальние знакомые Хэррисонов, попивая чай. — Слава Богу, что юный Гарри Хэррисон совсем не похож на сестру. Он привлекателен, как и его отец, и обладает прекрасными манерами — настоящий маленький аристократ. Он далеко пойдет, этот мальчик, а в один прекрасный день унаследует все отцовские миллионы.

О Фрэнси Хэррисон скоро позабыли. В последующие десять лет она продолжала жить при тусклом свете ламп четвертого этажа, изучала французский, вышивала аккуратненькие цветочки на скатертях, которыми никто не пользовался, и ходила на ежедневные прогулки в сопровождении своей тюремщицы-гувернантки.

Каждую неделю гувернантка докладывала о ее поведении отцу, и если прегрешений набиралось слишком много, ее приглашали в кабинет хозяина, и он лично бил ее старым поводком, оставшимся от Принцессы.

Гарри послали учиться в привилегированную частную школу на востоке страны, и Фрэнси видела его от случая к случаю, в основном когда он приезжал на каникулы. По отношению к сестре он вел себя грубо и при малейшей возможности старался избегать ее общества, со слугами был невероятно высокомерен и только в свете выглядел настоящим ангелом. Про себя Фрэнси решила, что Гарри похож на червяка и не стоит ее внимания. Он был копией своего отца.

Фрэнси по-прежнему оставалась пленницей в собственном доме и тосковала по матери и Принцессе, вспоминая лишь дни, проведенные когда-то на ранчо, где она была счастлива.

Глава 7

Джош Эйсгарт был задумчивый маленький человечек с русой головкой, немного грустными чистыми серыми глазами и улыбкой, способной завоевать любое сердце. Они с Сэмми Моррисом были не схожи друг с другом, как мел и сыр: у Сэмми волосы темные, у Джоша — светлые; Сэмми отличался полнотой, Джош же был строен, словно тополек; настроение Сэмми менялось с быстротой молнии, энергия из него так и прыскала, а Джоша почти невозможно было рассердить, и он ни в ком не видел зла. Он существовал в собственном вымышленном мире. Но миссис Моррис всегда утверждала, что заводилой во всех школьных шалостях являлся Джош, хотя Энни уверяла, что все происходило как раз наоборот. Тем не менее, она относилась к Сэмми, как к родному, и готова была даже отдать ему часть своего сердца, если бы в нем не царил так безраздельно младший брат.

Оттого-то она так сильно расстроилась, когда узнала, что Фрэнк Эйсгарт решил подняться еще на ступеньку вверх по социальной лестнице и построить себе четырехэтажный дом из красного кирпича с четырьмя спальнями на лесистом холме в удалении от Монтгомери-стрит. Когда дом был построен, к нему присоединили деревянную веранду и насадили вокруг живую изгородь из благородного лавра. Фрэнк назвал свое новое жилище «Вилла, увитая плющом», хотя плющ в этих местах никогда не произрастал. Эйсгарт перевез всю старую мебель и прикупил новый гарнитур, отделанный темно-зеленым бархатом, кроме того, на виллу доставили тяжеленный резной дубовый буфет с зеркалом, массивный стол и шесть мощных дубовых стульев под стать буфету. Вместе с мебелью Фрэнк перевез на «Виллу, увитую плющом» и всех своих домочадцев.

Когда Джош впервые сообщил Сэмми о переезде, последний был буквально ошарашен.

— Мы прожили дверь в дверь столько лет, а теперь ты уезжаешь за целую милю от нас. Это все равно что пятьдесят, — буквально кипел Сэмми от злости, усилием воли пытаясь сдержать слезы ярости. — Уж больше мы не увидимся.

— Конечно, увидимся, — успокаивал приятеля Джош, положив руку ему на плечо. — Разве мы не самые близкие друзья? Ничто не может нас разлучить.

Так и случилось. Большую часть свободного времени Джош проводил у Сэмми дома, что, помимо всего прочего, избавляло его от долгого путешествия в школу на своих двоих, особенно неприятного в дурную погоду, поскольку трамвай от холма Эйсгарта — так стали в городе называть место, где стоял дом Фрэнка, — еще не ходил. В субботу же и в воскресенье Сэмми не вылезал из комнаты Джоша в новом доме.

— Сейчас я точно знаю, что мой Сэмми буквально помешан на твоем Джоше, — сказала однажды миссис Моррис со смехом Энни. Иногда я думаю, что если Джош ему предложит полететь на Луну, то Сэмми с готовностью это выполнит.

Энни улыбнулась в ответ на шутку, но миссис Моррис заметила, что улыбка у нее усталая. Энни исполнилось двадцать. Она была небольшого роста, пухленькая и смотрела на мир красивыми золотисто-карими глазами. Ее каштановые волосы отливали тусклым блеском и были всегда тщательно причесаны. Однако люди замечали, что, несмотря на приятную внешность, личной жизни у Энни нет. Иногда в субботу, если погода стояла теплая, она могла исчезнуть из дома часика на два-три, но все понимали, что она гуляет в одиночестве, поскольку друзей у нее не было. В значительной степени это произошло потому, что она слишком рано покинула школу и в самом юном возрасте превратилась в «маму» для своих младших братьев. Во время подобных уединенных прогулок Энни садилась на трамвай и доезжала до конечной станции, находившейся неподалеку от начинавшегося сразу за городом леса. В этом лесу она и гуляла. Бывало, однако, что ею овладевало желание попутешествовать. Тогда она садилась в поезд и ехала до Икли или Кнарборо, а там бродила по близлежащим деревушкам и пила чай в каком-нибудь маленьком деревенском заведении, где маленькие оконца были вставлены в старинные рамы, изогнутые наподобие лука. Но больше всего Энни нравилось гулять втроем с Джошем и Сэмми, когда они вместе бродили по заросшим вереском зеленым долинам, добираясь иногда до торфяных болот, раскинувшихся недалеко от города. Там Энни давала мальчишкам волю, и они бегали и прыгали, орали во весь голос с вершин маленьких, обросших мхом каменистых горушек, лазали по деревьям, абсолютно уверенные, что Энни и в голову не придет бранить их за эти дикарские выходки.

— Уж и не знаю, кого из двух я люблю больше, — обыкновенно говорила она миссис Моррис, приводя Сэмми домой.

Щеки у Энни от таких прогулок румянились от свежего воздуха, растрепанные ветром волосы выбивались из-под шляпки, глаза сверкали.

— До чего ж хороши наши долины весной, когда реки бурлят, а на деревьях появляются нежно-зеленые клейкие листочки. Вот и новорожденные ягнята сейчас словно с ума посходили — бегают, взбрыкивают крохотными копытцами. А как смешно смотреть на телят, когда они прячутся от дождя под материнскими животами. А форели — видели бы вы форелей! Они прямо-таки выпрыгивают из Дурнселлского водопада. Восхитительное зрелище, миссис Морис! — впечатления просто переполняли Энни. — Но еще мне нравятся наши торфяные болота осенью. Когда стоишь на верхушке высокого камня, смотришь вдаль и не видишь ничего на мили вокруг, кроме зелено-коричневой, такой обманчиво спокойной поверхности болот, редкого кустарника да серо-голубого неба над головой с плывущими, словно корабли, белыми облачками… — Тут она останавливалась и чуточку виновато улыбалась миссис Моррис. — Что-то я разболталась, — говорила она строго. — А у меня еще отец чай не пил. Надеюсь, он не будет слишком ругать холодный обед, который я оставила для него, но вы знаете, он такой ворчливый…

Почти все то же самое она выложила Салли и на этот раз.

— Да уж знаю, — с осуждением в голосе ответила та на последние слова Энни. — А я вот что тебе скажу, Энни Эйсгарт, тебе бы не повредило чуточку больше думать о себе — и поменьше о своем папаше. Пора тебе познакомиться с каким-нибудь приятным парнишкой. В конце концов, девушка, ты настоящая находка для молодого человека: твой отец богат, а ты сама — лучшая хозяйка в округе. Да еще и сама ничего себе, — добавила Салли, словно спохватившись.

— Может, так оно и случится в один прекрасный день, — улыбнулась несколько озадаченная неожиданным поворотом Энни. — Когда Джош вырастет и будет в состоянии самостоятельно зарабатывать на жизнь. — Она вдруг засобиралась и начала перед зеркалом прилаживать к волосам скромную шерстяную шляпку.

— Когда Джош вырастет и станет самостоятельным, будет поздно, — резко сказала миссис Морис. — Ты станешь старухой, старой девой, тебя можно будет посыпать нафталином и повесить на вешалке в шкаф.

Энни вспыхнула.

— Может, так и будет, миссис Моррис, — сказала она, направляясь к двери. — На все воля Божья.

Салли из окна следила, как Энни поднималась в гору. Ей предстоял длинный путь до «Виллы, увитой плющом». Вряд ли Фрэнк ради дочери разорится на покупку маленькой тележки с пони. «У нее молодые ноги, ну вот пусть ими и пользуется», — имел обыкновение говорить мистер Эйсгарт. В некотором смысле он был прав, по крайней мере, его дочь действительно была молодой и сильной. Но правда заключалась также и в том, что молодость Энни быстро улетучивалась под грузом возложенных на нее забот. Она была одинока, как, впрочем, был одинок и ее отец. Энни часто говорила, что Фрэнк не слишком хотел переезжать в новый дом и, если бы речь не шла о проклятом престиже, он бы давно продал свое дело и не трогался бы никуда с Монтгомери-стрит, где ему всегда нравилось жить. Если бы такое случилось, Энни, возможно, встретила бы там спутника жизни и получила бы от судьбы свою долю счастья. Но что толку в бесполезных разговорах — люди были прекрасно осведомлены, что Энни не удастся выйти в ближайшем будущем замуж, поскольку в этом случае Фрэнк потерял бы прекрасную экономку, а он был слишком эгоистичен, чтобы допустить подобное.

Когда Энни наконец добралась до дома, отец сидел за дубовым столом, покуривая трубку в ожидании дочери.

— Извини, что опоздала, папочка, — скороговоркой выпалила она, вешая шляпку на медный крючок, прибитый к кухонной двери. Затем она стала торопливо раздувать огонь в очаге, чтобы водрузить на него большой металлический чайник. — Чай будет готов через несколько минут. Ты не забыл достать из очага горшок с бараниной? В прошлый раз, помнится, тебе понравилось холодное мясо на обед…

— Хватит болтать, Энни. Лучше присядь, и поговорим, — внезапно оборвал ее отец.

От удивления Энни даже перестала возиться с чаем и подняла голову. Она с беспокойством посмотрела на отца, лихорадочно перебирая в уме, что такое могло стрястись в ее отсутствие. Конечно, она опоздала, но предупредила домашних, что пойдет с детьми на прогулку в долину, нет, видимо, причиной странного поведения отца было что-то другое. Но что? Все рубашки она выстирала, погладила и аккуратно сложила в гардероб. Носки были заштопаны, а дом, как всегда, сверкал. Может быть, с кем-нибудь из домашних приключилась беда?

— Неприятности с нашим Джошем? — спросила она со страхом и, вытирая руки о фартук, присела к столу напротив отца.

— Нет, с ребятами все в порядке. Умерла твоя двоюродная тетка Джесси. Двоюродная сестра твоей матери, ты разок видела ее — на похоронах Марты. Она уехала в поисках счастья куда-то в Нортумберленд. Так вот, она завещала тебе небольшое состояние. Хотя я ума не приложу, почему она оставила именно тебе, а не ребятам. — Тут Фрэнк принялся пальцем утрамбовывать табак в трубке.

— Состояние? — переспросила пораженная Энни.

— Ага, девушка. Она оставила тебе сотню фунтов. В память о твоей матери. По крайней мере, так было сказано в завещании. А это значительно больше, чем рабочий зарабатывает за год. Поэтому не стоит тратить их на глупые тряпки, горжетки или всякую ювелирную дрянь. Думаю, что твоим деньгам место в банке вместе с остальными.

Круглые карие глаза Энни, казалось, округлились еще больше, когда она вдруг медленно произнесла:

— Но это мои деньги. Тетя Джесси завещала их мне. Фрэнк молча затянулся своей трубкой — он не привык, чтобы дочь возражала ему.

— Ну да, они твои, — согласился он, — но девушка не может иметь свой собственный счет в банке. Положим их на мой счет, до тех пор пока они не понадобятся тебе по-настоящему. Вот так.

Энни сердито посмотрела отцу в глаза. Сотня фунтов казалась ей огромной суммой. Она даже не представляла, как выглядит такая куча денег. Но теперь они принадлежали ей, и девушке отчаянно хотелось взглянуть на неожиданное богатство.

— Тетя Джесси завещала деньги мне, — упрямо повторила она. — Я имею право делать с ними что захочу.

Фрэнк отодвинул стул, вынул трубку изо рта и холодно сказал:

— У тебя нет никаких прав, Энни Эйсгарт, и не забывай об этом. Ты сделаешь так, как тебе сказано, и хватит разговоров.

Энни опустила голову и посмотрела на свои руки, огрубевшие и покрасневшие от домашней работы, с некрасивыми обломанными ногтями.

— Бедная тетя Джесси, — проговорила она, смахивая слезы, выступившие от сознания собственной беспомощности. — Ее не успели еще похоронить, а мы уже ссоримся из-за ее денег.

Оба молчали. Слышно было только, как Фрэнк пыхтит своей трубкой.

— Отец, ну, пожалуйста. Я раньше никогда ни о чем не просила, — в последний раз попыталась Энни тронуть сердце отца. Она смотрела на его спокойное, лишенное эмоций лицо, и сердце ее трепетало — деньги внезапно превратились для нее в символ свободы, ведь благодаря неожиданному наследству в один прекрасный день она смогла бы выкупить себе волю… Разумеется, не раньше, чем Джош превратится во взрослого человека, влюбится в какую-нибудь хорошенькую девушку и покинет их дом, чтобы свить собственное гнездо. Она затаила дыхание, вдруг заметив на лице отца несвойственное тому выражение неуверенности, и вздохнула с надеждой.

— В конце концов, — пробормотал Фрэнк, — деньги завещаны тебе в память о покойной матери. Так говорила тетка Джесси… Однако тебе придется найти безопасное, надежное место, чтобы хранить их, Энни. Я, во всяком случае, снимаю с себя всякую ответственность за их сохранность.

Ей захотелось обнять отца, но она знала, что это немыслимо — за всю свою жизнь она ни разу этого не делала, поэтому она просто сказала:

— Благодарю тебя от всего сердца, отец, а завтра в церкви я поблагодарю тетю Джесси за то, что она не забыла о моем существовании. А что касается денег, не беспокойся. Я буду хранить их под матрасом, где никто и никогда их не найдет.

И Энни возбужденно засуетилась на кухне, накрывая на стол. Мальчики вот-вот придут, как всегда, точно в шесть — в это время отец неукоснительно требовал их присутствия в доме по субботам. Поэтому ей следовало поторапливаться. Но сегодня она работала с особенным подъемом и даже тихонько затянула песенку. Энни дала себе слово не расходовать свое богатство впустую, а приберечь его на черный день.

1906 год оказался роковым годом, полностью изменившим жизнь всех обитателей дома на холме Эйсгарта. Любимцу Энни Джошу исполнилось девятнадцать лет, и он был не просто симпатичным парнем, а настоящим красавцем. Его лицо поражало тонкостью черт, большие серые глаза казались темными от обрамлявших их длинных ресниц, а на голове в романтическом беспорядке вились непокорные пряди густых русых волос. Он был высок, строен и мускулист. Он походил на классическую греческую статую, но красивым люди его называли из-за доброжелательного, спокойного взгляда и мягкой улыбки, придававшей всему его лицу удивительно располагающее и дружелюбное выражение.

— Джош Эйсгарт несколько диковат, — в один голос говорили соседи, — но в любой момент готов помочь каждой приблудной собаке и никому не причинил ни малейшего зла. — Они называли Джоша «вечным младенцем».

Сэмми Моррис прекрасно помнил тот день, когда он впервые понял, насколько красив Джош и насколько безобразен он сам. В этот же день он также понял, что любит Джоша.

Они отправились на прогулку в долину вместе с другими знакомыми ребятами. Джош, высокий и сильный, оказался во главе группы: высоко подняв красивую голову, он с улыбкой озирал красоты природы, раскинувшиеся перед ним. Он совершенно не нуждался в крепкой палке, которую держал на всякий случай в руках, чтобы перебираться с одного крутого утеса на другой или карабкаться на высокие валуны, имевшиеся в долине в изобилии. Он перепрыгивал с одного возвышенного места на другое, словно олень. Сэмми, который плелся в самом хвосте, с ревнивым чувством наблюдал, как другие парни с восхищением следили за каждым жестом своего кумира, обменивались с ним шуточками и похлопывали с приязнью по плечу. Сэмми не привык делить товарища с кем-либо еще. Раньше они проводили время только вдвоем.

Когда они добрались до реки, он впал в состояние мрачной меланхолии и брел на значительном удалении от приятелей. Догнав наконец товарищей, он увидел, что они разделись и плещутся в прудике, образовавшемся от весеннего разлива бегущей рядом бурной реки. Джош, совершенно обнаженный, стоял на верхушке небольшой скалы, нависшей над прудом, и со своей неизменной легкой улыбкой изучал его темную, спокойную поверхность. Восторженное молчание установилось в маленькой группе, когда он, высоко подняв руки, готовился совершить прыжок в воду. Сэмми, затаив дыхание, вглядывался в его стройное, мускулистое тело юного атлета и с невинной бесстыдностью выставленные на всеобщее обозрение признаки мужественности. Откинув голову назад, Джош на мгновение застыл на скале, а затем, изогнувшись и напрягшись, словно натянутый лук, бросился вниз головой и идеально вошел в воду, почти без всплеска, разрезав темную поверхность пруда. Вынырнув на поверхность, Джош подплыл к берегу и ловко вскарабкался на согретую солнцем скалу, где его ждали товарищи. Со смехом он потряс мокрой головой, и целый водопад искрящихся капель пролился с его русых кудрей. Устроившись на скале, он дружески приобнял за плечи Мерфи, смуглого ирландского парня, жившего на соседней улице.

Ревность уколола Сэмми прямо в сердце, потом она прожгла его до желудка и железной рукой сжала внутренности. Джош его друг! Он принадлежит только ему. Но Джош оказался ветреным парнем, он относится и к другим ребятам не хуже, чем к Сэмми, и теперь было похоже на то, что его лучшим другом стал Мерфи.

Сэмми разделся, поеживаясь от прохладного северо-восточного ветра, который, казалось, дул в этом краю вечно, даже в самые жаркие дни. Как бы со стороны, он осмотрел свое тело, сравнивая собственный бочкоподобный торс и короткие мускулистые ноги с изящным и стройным силуэтом Джоша. Хорошо развитая, выпуклая мускулатура Сэмми выглядела тяжеловато по сравнению с гармонично развитыми мускулами его друга. После неутешительного осмотра Сэмми ощутил себя чуть ли не более уродливым, чем знаменитые монстры, украшавшие фасад собора Парижской Богоматери.

А Джош и Мерфи с хохотом уже резвились в воде, то ныряя, подобно дельфинам, то стараясь оседлать один другого. Другие ребята просто барахтались рядом. Сэмми с робостью тоже попытался присоединиться к обществу, но, в сущности, он никогда не чувствовал себя своим в компании сверстников. Его всегдашним занятием было наблюдение. Оттого всем и показалось странным, когда позже он объявил, что ничего не знает о дальнейших событиях.

Потом Сэмми рассказывал матери, что все они бултыхались в пруду, за исключением Джоша и Мерфи, которые, подначивая друг друга, старались нырнуть как можно глубже. Через некоторое время остальные парни замерзли или устали и уселись обсыхать на берегу. Сэмми утверждал, что Мерфи, должно быть, выплыл из пруда через узкий пролив в реку, чтобы еще больше выпендриться перед прочими, и особенно перед Джошем. Ничего больше Сэмми не мог рассказать, за исключением того, что Мерфи исчез. Прошло целых два дня, прежде чем нашли его тело, обмотанное скользкими зелеными водорослями. Его прибило к противоположному берегу. Голова Мерфи была размозжена, и люди решили, что, он ударился о подводную скалу во время ныряния.

Когда Энни спрашивала о случившемся Джоша, тот просто пожимал плечами и ничего не отвечал, хотя старательно отводил глаза, чтобы не встретиться взглядом с сестрой. Энни решила, что его внутреннее замешательство объясняется глубокой печалью, и сочувственно похлопала его по плечу.

— Все в порядке, Джош, — сказала она. — Мерфи нельзя было никак помочь, иначе, я уверена, ты сделал бы все возможное. Уж я-то знаю.

С тех пор как Сэмми и Джош закончили учебу в возрасте четырнадцати лет, они оба трудились на Фрэнка Эйсгарта. Ребята начали карьеру с самого низа и вкалывали, как в свое время и Фрэнк, подсобными рабочими, разнося кирпичи по строительным лесам. Они также замешивали цементный раствор и учились ровно вести кирпичную кладку. Приятели уже умели проводить необходимые измерения, знали, как вставить оконную раму, покрыть черепицей крышу, и отлично справлялись со штукатуркой стен.

Сэмми любил физический труд, а Джош ненавидел, хотя никогда бы не осмелился сказать об этом отцу. Но Энни знала о его отношении к работе. Никому, кроме нее и Сэмми, он не стал бы исповедоваться. Его братья уже обзавелись собственными семьями, поэтому на «Вилле, увитой плющом» проживали только Энни, Фрэнк и Джош.

— Ну, хорошо, а чем бы ты хотел заняться, Джош? — спросила как-то Энни брата.

Тот пожал плечами.

— Я бы не прочь стать лесником, — лениво промолвил он, — в каком-нибудь богатом лесничестве. Или, на худой конец, фермером, который ухаживает за коровами и собирает урожай.

— Эх, парень, а ведь ты типичный мечтатель, — рассмеялась Энни. — Что ты понимаешь в работе лесничего или в уборке урожая?

Сэмми догадывался, что Энни беспокоится за Джоша.

— Иногда я даже не знаю, где он пропадает, — жаловалась она товарищу брата, — или чем занимается. Он исчезает, вот и все.

— Да ты не волнуйся, — пытался успокоить ее Сэмми. — Я постоянно за ним наблюдаю.

Он вспомнил, как в возрасте семи лет они поклялись, что навсегда останутся лучшими друзьями и будут заботиться друг о друге, что бы ни случилось. И они закрепили потом свою клятву кровью, порезав большие пальцы рук и сцепив их таким образом, чтобы кровь перемешалась. Сэмми хранил клятву, даже когда Джошу пришла в голову фантазия проверить его чувства и он начал демонстративно проводить время с другими парнями, отодвигая друга на второй план. Сэмми, впрочем, тоже не раз устраивал всевозможные проверки, подбивая Джоша на поступки, сама мысль о которых в жизни бы не пришла ему в голову. Они балансировали на парапете железнодорожного моста или бегали наперегонки по железнодорожным путям в тот момент, когда за ними на огромной скорости шел мощный локомотив и только секунды отделяли их от смерти. Но более всего раздражал Сэмми интерес, который начал проявлять Джош по отношению к прекрасному полу.

— Оставь ты девиц в покое, — с отвращением говорил он, глядя, как Джош со значением улыбается проходящим мимо юным дамам. Или:

— Зачем тебе понадобилось назначать ей свидание? — недоумевал Сэмми, когда рядом с овощным магазином в Киркгейте Джош подцепил острую на язычок, но вполне готовую к услугам барышню.

Именно тогда Сэмми ощутил уже знакомое жгучее чувство ревности, выворачивающее наизнанку, и подумал, что вот-вот умрет от страшной внутренней боли. Потом он сказал себе, в который уже раз, что в отношениях между ним и Джошем так сложилось, что страдать из них двоих придется ему, причем постоянно, и с этим фактом предстоит свыкнуться.

Энни с некоторых пор не могла понять, почему Джош без видимых причин вдруг загрустил. Каждый вечер он приходил с работы, умывался и молча садился за стол пить чай, точно как его отец. Он стал не похож на самого себя. Целую неделю он просидел дома, никуда не отлучаясь, да и Сэмми не приходил навестить его. Энни полагала, что они поссорились, но в чем бы ни заключалась причина их разлада, Джош не считал нужным ей об этом рассказать. И вот она сидела вечерами и вязала, наблюдая за тем, как ее брат кидался к двери, стоило раздаться малейшему звуку, хотя бы отдаленно напоминавшему стук. Или же он просто смотрел в огонь, не говоря ни слова, даже не развернув свежий номер «Йоркширских вечерних новостей», лежавший на столе рядом с ним. Впрочем, все газеты писали только о нашумевшем недавнем убийстве в их краях, так что Энни не удивлялась равнодушию брата к прессе, вряд ли подобная тема могла поднять ему настроение. Сама она внимательно, хоть и со страхом, читала эти статьи. Произошло уже второе убийство, и жертвой снова оказалась молодая девушка. «Убийство при луне» — так окрестили газеты эти ужасные события. Дело в том, что оба убийства были совершены в полнолуние, и с тех пор ни одна молодая особа в Лидсе не чувствовала себя в безопасности.

Часы на каминной полке — те самые часы в футляре из красного дерева, которые Фрэнк Эйсгарт подарил своей невесте перед свадьбой, — мелодично пробили девять. Энни со вздохом отложила вязание и поднялась с кресла.

— Может, выпьешь чашку чаю, прежде чем я пойду спать? — спросила она, останавливаясь за стулом, на котором сидел Джош.

Но он лишь отрицательно покачал головой. Энни начала было подниматься по лестнице, но вдруг заколебалась и спустилась вниз.

— Я знаю, что-то произошло, — тихо сказала она. — Почему бы тебе не облегчить душу и не рассказать мне обо всем. Я уверена, что ничего страшного не случилось. Готова поспорить, что твое подавленное настроение связано с неудачей на любовном фронте. — И она ободряюще улыбнулась. — Ну, давай же, расскажи мне о ней. Вдруг я смогу тебе помочь?

Но Джош в ответ опять покачал головой и откинулся на спинку стула, прикрыв глаза длинными стрельчатыми ресницами.

— Никто мне не в состоянии помочь, — равнодушно бросил он. — И вообще, будь любезна, оставь меня в покое, я тебя очень прошу.

Ночью стоял пронизывающий холод. Мороз разукрасил стекло сказочными причудливыми узорами, а порывы ледяного ветра буквально сотрясали дом, и даже плотные зимние шторы на окне в спальне Энни тихо колыхались от всепроникающих сквозняков. Энни быстро разделась и торопливо скользнула в розовую фланелевую ночную рубашку, а сверху надела теплую вязаную кофточку, связанную собственными руками. Затем она вымыла лицо и принялась расчесывать волосы жесткой щеткой. Салли советовала ей не менее ста раз сверху вниз проводить щеткой по волосам, утверждая, что от этого волосы будут лучше выглядеть и блестеть. Энни совершила ровно сто требуемых движений, после чего критически взглянула на себя в зеркало. Картина показалась ей не слишком утешительной.

Салли Моррис обычно всегда передавала ей, о чем судачат соседи. А они стали поговаривать, что Энни уже не та, какой была шесть лет назад. Потускнела, подурнела, а по лицу пролегли усталые складки. Даже в ее походке проявилась накопленная с годами усталость. Престарелые соседи, жившие неподалеку, открыто говорили, что Фрэнк Эйсгарт загонял дочь. А еще они говорили, что ей уже двадцать шесть, но никто за ней не ухаживает. Если же Джош, не дай Бог, скоро женится, это будет означать конец Энни Эйсгарт. Ей придется посвятить свою жизнь уходу за отцом, готовить ему еду, сидеть у изголовья и коротать зимние вечера, занимаясь вязанием. Когда же он наконец отойдет в лучший мир, она останется одинокой и забытой своими братьями старой девой. У нее не будет собственных детей, которые могли бы стать утешением в старости. Она превратится в одинокую, никому не нужную старуху.

Энни нырнула в постель, стараясь отогнать взявшиеся невесть откуда слезы. Ей исполнилось всего двадцать шесть, а жизнь казалась уже прожитой, и будущее не сулило ничего заманчивого.

Через минуту она соскользнула из-под одеяла на пол, сложила руки перед собой и закрыла глаза. Энни молилась, она молилась за свою мать и за братьев Берти и Теда, она молилась за Джоша, чья внезапная грусть помогла высвободиться печали, глубоко запрятанной в ее сердце. И еще она молилась за себя, несчастную Энни. «Боже, — молила она творца, — пожалуйста, позволь мне узнать, что такое жизнь, как чувствует себя человек, которого любят. Позволь, о Боже, мне, недостойной, познать вкус приключений и увидеть разнообразие созданного тобой мира. Позволь также мне иметь собственных деток, чтобы я не осталась в одиночестве, когда придет время для Джоша покинуть родной дом…»

Закончив молитву, она немного успокоилась и вернулась в постель. Горячий камень, завернутый в чистую фланелевую тряпочку, согревал лишь крохотный участок под одеялом, но Энни с благодарностью прижалась к нему ногами, чувствуя, как благодатное тепло растекается по телу. Через некоторое время она заснула, продолжая болеть душой за Джоша и задаваясь вопросом, изменится ли хоть что-нибудь в ее собственном существовании.

Роковые события произошли через несколько недель. До того все выглядело так, будто жизнь семьи снова вошла в норму. Джош начал опять выходить на прогулки с Сэмми, и они часами пропадали вместе Бог знает где. Фрэнк Эйсгарт по-прежнему раскуривал по вечерам трубку и ворчал по поводу обедов, подаваемых ему дочерью. Энни все чаще и чаще задумывалась о том, насколько еще у нее хватит терпения продолжать опостылевшее ей существование домашней прислуги. Она уже принесла в жертву эгоистичным желаниям отца свою юность и вот теперь теряла Джоша, у которого появилась собственная жизнь, в которой для Энни не было места. Чувство обиды душило девушку.

Зимние вечера становились все длиннее, а молчание, нависшее над коротавшими вместе время отцом и дочерью, все более зловещим. Пальцы Энни неустанно трудились над очередной теплой шалью, которую она вязала автоматически, привыкнув за долгие годы к мельканию спиц, но мысли ее уносились далеко от унылой гостиной, она мечтала о другой жизни, похожей на ту, сверкающую и изящную, о которой ей доводилось читать. В том блистательном и неизвестном ей мире дамы носили шелковые и атласные платья и танцевали с высокими привлекательными господами или же отправлялись в путешествие за границу на сказочных стремительных яхтах. Они выходили замуж за графов и принцев, а те дарили им, вместе с вечной любовью, огромные бриллианты и изумруды. Короче говоря, твердила про себя Энни, они жили полноценной жизнью.

В один из таких, похожих один на другой, вечеров к тому времени, когда отец и дочь отправлялись спать, Джоша еще не было. Поэтому Энни не стала закрывать двери на засов, а ограничилась защелкой на замке, которую брат легко мог открыть своим ключом. На следующее утро в пять часов она была уже, как обычно, на ногах и, вздрагивая от холода, старалась получше закутаться в шерстяной халат, чтобы идти топить камин. Она наполнила чайник водой на кухне, Когда вдруг услышала странный шум под окном.

— Сэмми, — чуть не вскрикнула она от удивления, распахивая настежь двери. — Что ты здесь делаешь в такой ранний час?

— Т-с-с, — зашептал тот, приложив палец к губам, — не так громко, Энни.

Она уставилась на товарища брата с широко открытым ртом, заметив, что тот явно не в себе: пальто на нем было разорвано, а ботинки в грязи. Его лицо напоминало восковую маску, а глаза расширились от страха.

— Все дело в Джоше, — внезапно догадалась Энни и почувствовала, что вся похолодела от страха. — Неужели с ним что-нибудь случилось?

Сэмми, поколебавшись, кивнул утвердительно, тогда Энни вцепилась в его рукав и побелевшими губами спросила:

— Он ранен?

Тот отрицательно покачал головой.

— С Джошем все в порядке, — торопливо сообщил он. — Не спрашивай меня, что произошло, но могу сказать одно — Джош вляпался в нехорошее дело. Такое, что хуже не придумаешь. Он послал меня к тебе. И сказал, что если ты его любишь, то тогда обязательно поможешь. Ты ведь знаешь, что Джош не способен на дурной поступок, Энни, и это в самом деле так…

— О чем ты говоришь? — задыхаясь, перебила его Энни. — В какое дело он вляпался? О чем это ты, Сэмми?

Он втянул в себя с усилием воздух:

— Энни, у твоего брата крупные неприятности. За ним гонится полиция и обязательно схватит его. Он сообщил мне, что ты прячешь наследство тетушки Джесси под матрасом. Он просил передать тебе, что эти деньги нужны ему для того, чтобы исчезнуть. — В отчаянии Сэмми схватил девушку за плечи и сильно встряхнул. — Ему необходимо смыться отсюда, Энни, и, чем дальше, тем лучше, уехать из страны. Он думает бежать в Сан-Франциско, где был ваш отец. Я поеду с ним, может быть, там нам повезет, и мы разбогатеем… если только сможем отсюда убраться подобру-поздорову. И больше не задавай мне вопросов, Энни, просто дай деньги. Я его не брошу. Жизнью клянусь, я никогда не оставлю Джоша. Только, повторяю, не задавай больше вопросов.

Его расширившиеся от возбуждения, прямо-таки бешеные глаза встретились со взглядом Энни, и она поняла, что он говорит правду, ужасную правду, о которой трудно сказать словами. Но, даже поняв это, она была не в силах до конца уразуметь, что весь этот ужас имеет отношение к ее Джошу. Он всегда был таким хорошим мальчиком, он был… Боже, но какое же преступление он совершил, если за ним гонится полиция? Неужели ему придется бежать из родного города так далеко, в Сан-Франциско?

— Энни, ради Бога, у меня нет времени…

Собрав все душевные силы в кулак, она бросилась вверх по лестнице и, оказавшись в спальне, стащила на пол тяжелый матрас, чтобы быстрее добраться до пачки десятифунтовых банкнот. Потом она вихрем скатилась по ступеням вниз и стала молча запихивать деньги в карман Сэмми. Не поблагодарив, тот выскочил за дверь и бросился бежать по тропинке прочь от дома.

Энни крикнула ему вслед:

— Джош не просил мне передать хоть что-нибудь — записку или, может, письмо?..

Сэмми остановился и, обернувшись, покачал головой.

— Мне надо бежать, — пробормотал он, нервно поглядывая по сторонам.

Энни кивнула, и слезы ручьем потекли у нее из глаз.

— Пусть он знает, — крикнула она, — что я люблю его и буду любить, несмотря ни на что! Я никогда не поверю, что он совершил дурной поступок!

Темные глаза Сэмми в последний раз встретились с ее блестящими от слез глазами, мгновение они смотрели друг на друга, а потом он повернулся и растаял в темноте.

Соседи были в полной растерянности, когда в округе появилась полиция и один из детективов сообщил, что они разыскивают Джоша Эйсгарта по подозрению в убийстве трех молодых женщин.

— Джош Эйсгарт — убийца? — недоумевали все, знавшие Эйсгартов. — Какая чушь! Да он и мухи никогда не обидел. Он просто большой ребенок, этот Джош, вечно витающий в облаках. У него и времени на девушек на оставалось, вечно они где-то бродили вместе с Сэмом Моррисом.

Но миссис Моррис поставила общественность в известность, что, по словам Сэмми, тот обнаружил Джоша на берегу канала, когда тот стоял, склонившись над телом мертвой девушки, наполовину лежащим в воде. Миссис Моррис также сообщила, что Джош отрицал свое участие в преступлении, а Сэмми, «вы ведь знаете, что он всегда был без ума от Джоша», поверил ему. И бедный парень побежал к дому Фрэнка Эйсгарта, чтобы попросить помощи у сестры преступника. Разве она могла отказать брату? Ведь она заменила Джошу мать с того самого момента, как их мать, Марта Эйсгарт, умерла. Девушка ухаживала за малышом, словно за собственным сыном, хотя и сама была еще совсем дитя. Естественно, Энни заявила, что не верит в виновность Джоша, и отдала Сэмми сотню фунтов, которые ей завещала тетя Джесси. После этого Сэмми вернулся домой и рассказал матери о случившемся, а потом убежал вместе с Джошем. Теперь она, миссис Моррис, ума не может приложить, куда они делись.

— Я не прощу Джошу Эйсгарту, что он сбил моего мальчика с верного пути, — заявила она соседям, жадно внимавшим каждому ее слову, и вытерла краем чистого цветастого фартука уголки глаз. — Сэмми нет больше со мной, и я вряд ли его увижу при жизни.

Если Энни Эйсгарт и догадывалась, куда отправились беглецы, то никому об этом не рассказывала. Но всякий, кто видел ее на рынке в Мейполе, где она обычно закупала провизию, готов был бы поспорить на десять фунтов, что за эти несколько дней Энни превратилась из двадцатишестилетней девушки в женщину лет сорока. «Бедняга, — говорили о ней, — она любила Джоша, словно собственного сына. Будьте уверены, она никогда не донесет на него в полицию, даже если ее будут пытать».

Что же касается Фрэнка Эйсгарта, то он, едва взглянув на заголовки газет, в которых упоминалось имя его сына, так и не смог оправиться. С тех самых пор он ни разу больше не вышел из дома и жил в уединении, погрузившись в абсолютное молчание. Единственным человеком, который ухаживал за ним, была его преданная дочь Энни.

Глава 8

1905

Детство Фрэнси постепенно отходило в прошлое, и, проснувшись однажды утром, она вспомнила, что сегодня ей исполняется восемнадцать. Она вскочила со своей узкой кровати, обшарпанной и колченогой, той самой, на которой она спала последние четырнадцать лет, и бросилась к зеркалу. Ей хотелось увидеть, изменило ли столь ожидаемое восемнадцатилетие хоть что-нибудь в ее облике. Но лицо, внимательно смотревшее на нее, ни на йоту не отличалось от того, что было вчера, и ни чуточки не повзрослело.

Днем отец в очередной раз пригласил ее к себе в кабинет. Фрэнси почтительно стояла перед ним, по привычке благонравно сложив руки и опустив глаза, но чувствовала, что продолжает ненавидеть его каждой клеточкой своего тела.

Гормен Хэррисон хмурился, недовольный тем, что видел перед собой. Дочери уже исполнилось восемнадцать, но, на его взгляд, она по-прежнему оставалась сущим ребенком. Конечно, если дать за ней солидное приданое, то сбыть ее с рук не составит труда, но Гормен не мог отдать руку дочери первому встречному — у нее родятся дети, его внуки, а их положение должно соответствовать тому высокому престижу, который фамилия Хэррисон имела в деловом мире. Он насупился, размышляя, как придать дочери более достойный облик. В конце концов, черт возьми, столько лет общения с гувернанткой не могли пропасть даром, и если не внешностью, то манерами и умением одеваться Франческа должна привлечь к себе светских молодых людей и вступить в достойный брак. Но если его планы провалятся, и Фрэнси окажется не в состоянии поддержать честь семьи выгодным замужеством, тогда он просто объявит всем, что ее здоровье в опасности, и отправит дочь на ранчо на неопределенное время, чтобы та не маячила перед глазами.

Фрэнси тихо стояла, опустив очи до полу все то время, пока Гормен предавался размышлениям, а он вдруг заметил, как она сильно выросла и оформилась за последний год и вытянулась. Гормен вглядывался в дочь повнимательнее. Что ж, может быть, все не так безнадежно? Спину Фрэнси держала прямо, цвет лица у нее превосходный, а волосы блестели. Груди едва были заметны под толстым шерстяным платьем, но обладали красивой округлостью. Таким образом, проинспектировав дочь вторично, Гормен решил, что, несмотря на детское выражение лица и абсолютный инфантилизм, при известной сноровке выдать Фрэнси замуж все-таки удастся. Конечно, придется раскошелиться на приданое, не без того. Но за свои деньги он вправе рассчитывать на аристократическое происхождение и даже титул будущего жениха. И никак не меньше!

— Итак, сегодня тебе исполняется восемнадцать, Франческа, — торжественно сообщил он.

Фрэнси взглянула на отца с удивлением. Он ни разу не вспоминал о предыдущих днях ее рождения, поэтому она думала, что он забыл об этой дате.

Затем Гормен сказал:

— Пожалуйста, попроси мисс Джеймс зайти ко мне в три пса. Предупреди ее, что я хочу обсудить с ней кое-какие важные дела.

— Хорошо, отец.

Она подождала еще минуту, не добавит ли он что-нибудь к сказанному, но Гормен промолчал и жестом отпустил дочь.

Когда он, наконец, встал из-за стола, его глаза довольно поблескивали. Хэррисон был вполне доволен своим планом: удачное замужество могло, с одной стороны, полностью избавить его от хлопот с дочерью, с другой же, если умно повести дело, добавить позолоты к его собственному имени. Но ему потребуется помощь — Гормен был не очень сведущ в такого рода делах. Подняв телефонную трубку, он попросил соединить его с миссис Брайс Лилэнд, одной из светских львиц Сан-Франциско. Гормен сообщил ей, что нуждается в ее совете и помощи, и получил приглашение навестить леди у нее дома за чашкой чаю. Гормен объяснил миссис Лилэнд свои проблемы, связанные с дочерью, трудным, некоммуникабельным ребенком. Он, разумеется, делал все, что мог, и постарался дать ей достойное воспитание, но ведь миссис Лилэнд умная женщина и знает, как трудно воспитывать девочку без матери. Франческа очень застенчива, но ей уже восемнадцать и пора выводить ее в свет. Ей так нужна опека доброй, понимающей женщины…

Миссис Брайс Лилэнд улыбалась, слушая Гормена, заинтригованная неожиданным предложением одного из самых влиятельных людей города. В ее изворотливом уме тут же родилась мысль, что, опекая Фрэнси, она сможет представить Гормену Хэррисону своих собственных племянниц. Как знать, ведь он так и не женился вторично после десяти лет вдовства, но, правда, был уже несколько-староват для юных дебютанток.

Вечером того же дня мисс Джеймс объявила Фрэнси о том, что скоро ей предстоит познакомиться с избранным обществом Сан-Франциско.

— Но зачем? — недоумевала Фрэнси, пораженная услышанным. — Я не знаю ни одного человека из общества. Какое им до меня дело?

— Таково желание вашего отца, — последовал ответ гувернантки, которая тут же углубилась в длинный список портных, парикмахеров, перчаточников и обувщиков, а также учителей танцев и хороших манер в обществе. Этот ценный документ Гормен получил из рук миссис Лилэнд.

— Ваш отец через два месяца собирается дать бал в честь вашего восемнадцатилетия. Но мы должны начать подготовку к нему немедленно, — добавила гувернантка, не отрываясь от списка.

На следующий же день Фрэнси отвезли в «Париж» — супердорогой и самый модный магазин дамских нарядов, чтобы подобрать ей необходимую экипировку. В соответствии с инструкциями миссис Лилэнд Фрэнси выбирала себе для дневных визитов юбки из светлой тонкой шерсти и подходящие к ним по цвету строгие жакеты и тонкие кружевные блузки. Она покупала шелковые платья для коктейлей и платья из шифона, в которых спускаются к вечернему чаю. Ей приносили на примерку роскошные сплошь из кружев бальные туалеты и бархатные накидки, в которых посещают оперу. К каждому выбранному наряду подбирался полный комплект подобающих аксессуаров: кружевные зонтики, соломенные шляпки, украшенные цветами, туфли, перчатки, чулки. Куплен был даже роскошный, увитый страусиными перьями и сверкающий драгоценностями тюрбан, который полагается носить в особо ответственных случаях. Всю жизнь Фрэнси одевалась в простые, грубые платья из обычного хлопка или толстой шерсти, поэтому она просто растерялась при виде тафтяных корсетов с ребрами из китового уса и узких, с вытянутыми заостренными носами атласных бальных туфель. Когда же она, надев особенно экстравагантный бальный наряд, посмотрела на себя в зеркало, у нее упало сердце — Фрэнси поняла, что по сравнению с другими, красивыми и холеными девушками она будет выглядеть ужасно: так выглядит тягловая лошадь-полукровка, разукрашенная праздничными бантами и лентами, рядом со стройными, ухоженными и великолепно натренированными чистокровными кобылами.

Тем не менее, времени на переживания у Фрэнси почти не оставалось; весь ее день был заполнен до отказа. Она разрывалась между примерками и поездками в школу, где учили светским манерам. Она теперь знала, как должна сидеть настоящая леди — скрестив лодыжки таким образом, чтобы носки туфель смотрели друг на друга, как пользоваться веером и как правильно двигаться в платье с длинным шлейфом. Она выучила строгий ритуал, согласно которому проходит великосветское чаепитие, и могла поддерживать беседу за обеденным столом. Кроме того, она посещала танцкласс и уже вполне сносно танцевала вальс и польку. По прошествии шести недель все решили, что она готова, и в доме у миссис Брайс Лилэнд был устроен чай, чтобы Фрэнси познакомилась с дамами, список которых утвердил ее отец.

Надев голубое шелковое платье, под цвет глаз, она неохотно двинулась вниз по лестнице, направляясь к кабинету отца и в сотый раз гадая про себя, отчего после стольких лет полного забвения он внезапно решил сделать из нее звезду светского общества города Сан-Франциско. Прежде чем войти в кабинет, она привычно заколебалась, испытывая давно знакомое чувство страха. Затем со вздохом вытянулась в струнку, подняла вверх подбородок и постучала в дверь.

— Войдите, — прозвучал ответ, и она вошла, хотя внутри у нее все дрожало, а сердце от волнения билось так, что готово было выскочить наружу.

Гормен критическим взглядом исследовал внешность дочери от макушки до пят.

— Повернись, — скомандовал он, и Фрэнси с готовностью подчинилась, быстро повернувшись на носках. — Для первого раза недурно, — подытожил Гормен после краткой паузы свои наблюдения. — Тебе необходимо поблагодарить миссис Лилэнд за помощь. Надеюсь, ты будешь вести себя достойно и не уронишь нашей семейной чести. Ты меня понимаешь?

Она кивнула:

— Да, папа.

— Тогда иди.

Фрэнси повернулась и, пока шла к двери, чувствовала на себе изучающий взгляд отца. Гормен остался недоволен. Он с негодованием перевел дух и крикнул ей вслед:

— Ради Создателя, Франческа, ну что у тебя за походка! Неужели ты все еще не научилась ходить, как пристало настоящей леди?

— Я буду стараться, папа, — пробормотала Фрэнси, кусая от обиды губы, убежденная больше, чем когда-либо, что на сегодняшнем чаепитии она с треском провалится и все станут насмехаться над ней.

Дом миссис Брайс Лилэнд, построенный в стиле каменного итальянского палаццо, находился через два квартала от дома Хэррисонов, на Калифорния-стрит. Внутри было темновато от обилия резных дубовых панелей, зато мебель, выдержанная в стиле Людовика XIV, отличалась яркой атласной обивкой и обильной позолотой. Кругом стояли многочисленные пальмы в кадках. В гостиной расположилось с полдюжины дам, сидевших на изящных золоченых стульчиках вокруг хозяйки, которая царила в комнате, словно королева, разливая ароматный напиток из большого серебряного чайника. Миссис Брайс Лилэнд, весьма дородная дама, была декорирована багровыми кружевами и бриллиантами редкой розовой окраски. Она любовно именовала их «дневными», для вечерних оказий у нее имелись куда более крупные. Все свои драгоценности миссис Лилэнд достались, по ее собственным словам, в наследство от богатых предков, хотя ходили слухи, что она, равно как и ее муж, не получила бы в наследство даже дохлой кошки, не говоря уже о бриллиантах, а богатство пришло к ним после удачно проведенной крупной спекуляции на бирже с акциями золотодобывающих компаний. Однако общество прощало Лилэндам вранье об их предках, тем более что значительный счет в банке немало этому способствовал.

Прочие дамы также сверкали щелками и бриллиантами, и в гостиной стоял ровный негромкий гул от их хорошо поставленных голосов и мелодичного смеха. Они потягивали не спеша китайский чай из чашек веджвудского фарфора и, не прерывая беседы, пробовали различные лакомства; приготовленные специально для этого случая французским поваром. Когда дворецкий объявил о приезде Фрэнси, все, словно по команде, повернулись к двери, и головы, украшенные перьями, заколыхались, подобно птичьей стае на отдыхе.

Миссис Брайс Лилэнд улыбнулась и произнесла громким шепотом:

— Ну вот, наконец к нам пожаловал скелет, который Гормен скрывал в своем шкафу.

Потом она поднесла к глазам лорнет и оценивающим взглядом уставилась на Фрэнси, которая к тому времени уже вошла в гостиную и робко стояла у двери, дожидаясь, когда ее представят собравшимся.

«Что ж, скелет на вид не так уж плох», — резюмировала миссис Лилэнд свои наблюдения и привстала, чтобы встретить гостью.

— Заходите, пожалуйста, милочка, — приветствовала она девушку, повелительно указывая рукой на свободный стул.

Миссис Лилэнд недовольно сдвинула брови, заметив, как Фрэнси споткнулась о край турецкого ковра, закрывавшего пол. Когда девушка приблизилась, хозяйка представила ее гостям и проговорила:

— Садись рядом со мной, Франческа, мы все хотим познакомиться с тобой поближе и буквально сгорали от нетерпения в ожидании твоего приезда. В конце концов, твой отец просил нас помочь, и мы сделали, что смогли. Хочу поставить тебя в известность, выглядишь ты великолепно, как и подобает дочери известного человека. Пожалуй, я сообщу мистеру Хэррисону, что твой вид делает честь вашей фамилии.

— Благодарю вас, мадам, — чинно ответила Фрэнси, покраснев до корней волос и ухватившись, как за спасательную соломинку, за чашку чаю, предложенную ей хозяйкой. От тончайшего бутерброда со свежим огурцом она отказалась, полагая, что просто уронит его от волнения. В любом случае нервы ее были настолько напряжены, что она не смогла бы проглотить ни кусочка.

Вспоминая потом этот вечер, Фрэнси на могла понять, как ей удалось продержаться целых сорок пять минут, отвечая на вопросы, сыпавшиеся на нее со всех сторон. Сорок пять минут вежливых вопросов и ответ — вот так примерно выглядела светская беседа у миссис Брайс Лилэнд. Однако как оказалось, экзамен Фрэнси выдержала, поскольку дамы улыбались ей, когда она собралась уходить, а одна из них даже сказала:

— Я устраиваю маленький прием с чаепитием для моей дочери, дорогая. Почему бы вам не заглянуть ко мне и не познакомиться с девушками вашего возраста?

Приглашение было передано исключительно благожелательным тоном, но сама мысль о том, что ей предстоит встречаться со сверстницами, вызвала в душе Фрэнси легкую панику, и она с самого начала решила, что ничего хорошего из этого не выйдет.

Все оказалось даже хуже, чем она предполагала. Разумеется, она выглядела точно так же, как и остальные девушки. На ней было розовое шелковое платье с рукавами-пуфами, делавшими шире линию плеч; так же как и они, она сидела, аккуратно скрестив лодыжки, и разговаривала негромко и вежливо. Но она не знала тех вещей, о которых говорили они, или людей, которых они со смехом обсуждали. Она ничего ровным счетом не знала о закрытых школах, о модных курортах, об известных в городе семьях, об общих друзьях и вечеринках. Она словно прилетела в общество этих юных леди с другой планеты и догадывалась, что они думают точно так же; Фрэнси заметила, как девицы переглядываются и обмениваются едва скрытыми усмешками. Она то и дело краснела от унижения, когда две аккуратно причесанные головки склонялись одна к другой, а потом раздавался шепот, это значило, что сплетничают о ней.

Тем не менее, никто не отказался от приглашения на ужин и танцы, которые устраивал Гормен Хэррисон для Франчески неделю спустя, потому что все в городе, за исключением Фрэнси, были прекрасно осведомлены о том, что миллионер ищет мужа для своей беспокойной дочери.

В доме Хэррисонов готовились к балу несколько дней, и весьма основательно. Натерли паркет в зале для танцев, вычистили огромные хрустальные светильники и канделябры и зажгли в них сотни свечей, гирляндами из розовых роз обвили мраморные колонны. Столы в буфетной ломились от отлитых изо льда лебедей, наполненных зернистой икрой, а огромные ледяные рога изобилия хранили в своей сердцевине свежих розовых омаров. На десятках сверкающих серебряных блюд горами лежали куски жареного мяса, свежая спаржа, крупный виноград из теплицы, персики, оливки. Сказочными башнями громоздились торты и мороженое, всевозможные суфле, многоцветные желе и пудинги. Бил фонтан из шампанского, достигавший восьми футов в высоту, а кругом суетились официанты и слуги, причем по случаю праздника были наняты дополнительно еще с десяток лакеев.

Пятнадцатилетний Гарри приехал из школы домой и теперь стоял рядом с отцом и Фрэнси, готовясь принимать гостей и препровождать их в мраморный холл с куполообразными сводами. Он стал почти так же высок ростом, как и Фрэнси, и напоминал Гормена Хэррисона в юности. И так же как отец, Гарри не разговаривал с виновницей торжества.

Платье Фрэнси было сшито из многих ярдов тончайших белых кружев, а из-под платья выглядывали края не менее чем полудюжины розовых нижних юбок из тафты, обшитых по краю тонкой бархатной розовой лентой. Чулки на ней были из белоснежного шелка, а туфли — из вышитого разноцветными нитками белого атласа. Перчатки, из нежнейшей кожи ягненка, также белого цвета, застегивались десятками крошечных пуговичек, обшитых белым атласом. Светлые волосы Фрэнси были присобраны на затылке и заколоты маленькой алмазной диадемой, а корсаж украшали розы того же самого розового цвета, который преобладал в тот вечер в доме Хэррисонов.

Джош Эйсгарт полагал, что именно так выглядят принцессы из сказок. Он оказался в числе лакеев, нанятых только на одну ночь, и должен был ходить по залу с подносом и предлагать гостям шампанское. Но он не мог оторвать глаз от мисс Франчески Хэррисон. Для парня, подобного ему, только что сошедшего на берег с английского парохода и без гроша в кармане, она казалась недостижимой мечтой.

Ему и Сэмми повезло — они смогли найти временную работу, поскольку, не подвернись она, им пришлось бы лечь спать на голодный желудок, а ни он, ни Сэмми этого терпеть не могли. Джош продолжал тайком любоваться прелестной мисс Франческой, однако готов был поклясться, что девушка напугана — ее лицо было бледно, как мел, а голубые глаза смотрели со странным выражением. Джош задумался: чего, казалось, было ей бояться? У нее имелось все, о чем другие могли только мечтать: красота, богатство, чудесный дом и любящие родственники.

— Хватит тебе пялиться на девчонку, — ревниво шепнул ему на ухо Сэмми Моррис, пробегая мимо с чистыми бокалами на серебряном подносе. — Она слишком богата для ребят вроде нас.

— А почему бы киске не взглянуть на королеву? — отпарировал Джош, хотя и сознавал, что приятель прав.

Гости, побывавшие в тот вечер на балу у Гормена Хэррисона, долго потом восторгались царившей на нем роскошью, сколько денег было затрачено на торжество. Правда, все они также в один голос утверждали, что дочь мистера Хэррисона не стоит таких затрат.

Фрэнси стояла, встречая гостей, рядом со своим могущественным отцом и очаровательным братом. Выглядела она, впрочем, неплохо, хотя на ее месте любая другая девушка, одетая в белые кружева и украшенная розами и бриллиантовой диадемой, смотрелась бы не хуже. Приветствуя гостей, дочь мистера Хэррисона даже не пыталась изобразить улыбку на своем бледном лице. Затем она села во главе стола и сидела, почти не шевелясь, замерев, словно статуя, не притронувшись ни к одному из стоявших перед ней великолепных напитков и блюд. Когда они вместе с отцом открывали бал, она выглядела испуганной и танцевала кое-как. С тем же испуганным выражением на лице она приняла приглашение на танец престарелого графа фон Виртгейма. В сущности, она танцевала только с графом фон Виртгеймом, уж миссис Брайс Лилэнд проследила за этим. Правда, граф был слишком стар даже для того, чтобы стать дедушкой мисс Хэррисон, к тому же, как все знали, у него не было денег, зато имелись старинный титул и обширные поместья в Баварии. Наблюдая за странной парой, многие гости веселились от души, а миссис Брайс Лилэнд многозначительно поднимала брови — словом, всем скоро стало очевидно, что на их глазах заключается сделка, смысл которой понимали и дети. Один из гостей даже заявил громче, чем требовали приличия:

— Все знают, что Хэррисон старается поскорее выдать замуж свою сумасшедшую дочь и дает за ней миллион долларов приданого, и все для того, чтобы сбыть ее с рук.

Когда Фрэнси услышала эту фразу, она замерла на месте и побледнела, как смерть, а через мгновение ее лицо стало пепельно-серым. Вскрикнув от ужаса, она подобрала пышные юбки и бросилась вон из зала. Изумленные гости расступались перед ней, словно волны Красного моря перед народом Израиля. Гормен бросился за дочерью, а вслед за ним заспешила миссис Брайс Лилэнд, но некоторое время спустя оба вернулись в зал. Было похоже, что они не смогли найти беглянку. Танцы продолжались, как обычно, все присутствующие притворились, что ничего необычного не произошло, хотя с огромным интересом ожидали продолжения скандала.

Наконец через несколько минут все увидели, как в зал ворвался младший брат виновницы торжества и зашептал что-то на ухо отцу. Тот, в свою очередь, тоже побледнел, только не от страха, а от гнева, и широкими шагами направился к выходу, стараясь сохранить достоинство, но, тем не менее, присутствующим показалось, что он в эту минуту был способен на убийство. Убийство и в самом деле едва не произошло, когда Гормен застал Фрэнси, рыдавшей на балконе в объятиях симпатичного молодого официанта.

В то время как бал, затеянный в ее честь, продолжался, Фрэнси вновь оказалась запертой наверху в своей комнате. Она кинулась на постель, рыдая от унижения и колотя кулачком по ни в чем не повинной подушке. Затем вскочила и бросилась к зеркалу, чтобы рассмотреть как следует «сумасшедшую дочь», разодетую в глупейшие тряпки, на которых красовалась невидимая этикетка с надписью «один миллион долларов». Боже, отец унизил ее в глазах всего города. Оказывается, все прекрасно знали, разумеется, кроме нее, что он всего-навсего хотел избавиться поскорее от обузы, какой считал свою дочь. Ну что ж, а она лишний раз продемонстрировала всем, насколько он был прав.

В отчаянии Фрэнси сорвала с головы бриллиантовую диадему и швырнула ее об стену. Затем полетели на пол кружевное платье, шуршащие нижние юбки и перчатки — не помня себя от стыда и ярости, она стала топтать их ногами. Потом освободилась от сковывавшего движения тесного корсета и, продолжая рыдать и на чем свет стоит ругать отца, снова взглянула на себя в зеркало. Опухшими от слез глазами на нее смотрело полуобнаженное существо с пятнами на щеках и с растрепанными волосами.

— Вот я какая на самом деле, — сказала она себе, — неодетая и непричесанная кукла, на которую позарился только старик с титулом, да и ему она нисколько не нужна, а нужны только деньги ее отца.

И Фрэнси снова рухнула на кровать и поплакала еще немного.

Когда она выплакала все слезы, а боль и ненависть к отцу слегка притупились, она вспомнила о несчастном лакее, который пытался ее утешить. Он схватил ее за руку, когда она неслась как безумная через холл, и втащил на балкон. Видя, что ее трясет так, что стучат зубы, он снял с себя куртку и накинул ей на плечи. Затем обнял ее и крепко прижал к себе.

— Все будет хорошо, — сказал он сочувственно. — Все будет хорошо, мисс, Даже самая страшная боль утихает со временем. Я это знаю, потому что тоже испытывал такую боль. Поначалу мучаешься очень сильно, но потом становится легче. Лучше перестаньте плакать, мисс, и расскажите мне обо всем. Быть может, я смогу вам помочь.

Но Фрэнси лишь покачала головой — слезы душили ее, и она не могла говорить. Он продолжал обнимать ее, ласково гладя по голове и произнося слова утешения до тех пор, пока ее слезы не утихли. Тогда она подняла голову и взглянула на него в первый раз внимательно.

У него были такие же белокурые волосы, как и у нее, но глаза оказались темными, под длинными, загнутыми вверх ресницами. Нос изысканной формой напоминал греческие статуи, а лоб был широким и гладким. Юноша был настолько хорош собой и казался таким добрым и милым, что Фрэнси показалось, будто перед ней ангел.

— Кто вы? — прошептала она, откидывая назад голову и стараясь рассмотреть его получше.

— Я — никто, — ответил он. — Просто лакей.

Слезы снова заструились из глаз Фрэнси, но на этот раз она плакала от жалости к юноше.

— Я тоже никто, — прошептала она с горечью.

— Франческа! — послышался вдруг громкий окрик. Она в ужасе оглянулась и увидела разгневанные лица отца и миссис Брайс Лилэнд. В следующее мгновение ее уже вырвали из рук спасителя, и отец принялся избивать юношу. Прекрасный нежный ангел истекал кровью, но на этом его испытания не кончились — он был повержен на пол, и Гормен, задыхаясь от ругательств, пинал его ногами. Разделавшись с юношей, он взялся за дочь — грубо схватил ее за руку и потащил по лестнице для прислуги в ее комнату, ставшую тюрьмой. Там он резким движением швырнул ее на пол и прошипел:

— Ты не можешь вести себя в приличном обществе. Ты безумна, ты дрянь и ничтожество! Ты — настоящая публичная девка… И я позабочусь о том, чтобы упрятать тебя подальше и навсегда.

Затем он вышел, хлопнув дверью, а в замке повернулся ключ. Фрэнси вдруг поняла, что он собирается сделать с ней: нет, он не будет морить ее голодом, чтобы она превратилась в «скелет в шкафу» у Гормена Хэррисона, он добьется того, что ее признают сумасшедшей и заточат в Государственный приют для умалишенных около Сан-Хосе. И тогда ему и Гарри не придется больше мучиться с ней. Она все равно для них как умрет.

Эта мысль буквально ошеломила ее. Она кинулась к зарешеченному окну и стала всматриваться в ночь. Луна медленно плыла по небу, пробиваясь сквозь мрачные черные облака. Снизу же, из танцевального зала, продолжали долетать слабые звуки оркестра. Кучка слуг околачивалась во дворе, покуривая дешевые сигарки и обсуждая происшедшее. В конюшне тихо заржала лошадь. Фрэнси вспомнила грустные озадаченные глаза Принцессы, когда отец приставил к ее голове пистолет, и пожалела, что он не пристрелил и ее вместе с собакой. Но Фрэнси знала, что Гормен не станет ее убивать. Он ее изобьет. И избегнуть этого не удастся.

На следующий день в семь часов утра она стояла в кабинете Гормена. Тот, как всегда, был безупречно одет, свежевыбрит и благоухал французским одеколоном. Он стоял, потряхивая в руке собачий поводок, и ждал.

— Ты знаешь, что в подобном случае делать, — наконец произнес он, смерив ее злобным взглядом похожих на кусочки льда глаз.

Фрэнси стояла навытяжку у дверей, неподвижная, словно памятник. Она вымыла опухшее от слез лицо, причесалась, перевязала волосы лентой и надела свое старое шерстяное платье, в котором чувствовала себя лучше, чем в новомодных тряпках, купленных отцом. Фрэнси заготовила маленькую речь, но когда настало время говорить, она, по старой привычке, испугалась. Тем не менее, выбора не было — сейчас или никогда.

— Нет, отец, — тихо, но твердо сказала она. — Я уже больше не ребенок. Я не позволю тебе меня пороть.

Выражение лица Гормена не изменилось.

— Перегнись через стул, Франческа, — невыразительным голосом приказал он, похлопывая по ладони поводком.

— Нет, — повторила она громче. — Говорю тебе, ты больше никогда не будешь меня бить.

Гормен прикрыл веками глаза, борясь с приступом ярости, нараставшей в душе. Но борьба оказалась тщетной — его лицо вдруг превратилось в маску, источавшую злобу и ненависть. Схватив Фрэнси за волосы, он протащил ее через весь кабинет и швырнул на стул. Затем замахнулся своей кожаной плеткой и опустил ее изо всех сил на спину дочери. Она закричала, но он продолжал стегать ее, вкладывая в каждый следующий удар больше злости, чем в предыдущий. Наконец Фрэнси затихла и, потеряв сознание, вся в крови, соскользнула со стула на пол.

Гормен возвышался над ней, тяжело дыша и сжимая в кулаке окровавленный поводок, и его лицо не выражало ничего, кроме омерзения. Постояв с минуту над распростертым телом дочери, он вернулся к столу, сунул поводок в ящик, поправил галстук и пригладил волосы. Затем направился к дверям. Мейтланд ждал его в холле. Дворецкий без всякого выражения взглянул на хозяина и молча выслушал его распоряжения. Гормен потребовал пригласить мисс Джеймс, чтобы та помогла мисс Франческе подняться в ее комнату, а сам он отправляется в офис.

Гувернантка едва не лишилась чувств, когда увидела Фрэнси, в полубессознательном состоянии лежавшую на ковре. Ее платье превратилось в лохмотья, а на спине чернели разводы от запекшейся крови. Мисс Джеймс посмотрела на Мейтланда и в страхе пробормотала:

— Никогда в жизни не видела ничего подобного. Девушке необходим врач.

Внешне невозмутимый, Мейтланд тоже был потрясен.

— Хозяин сошел с ума, — сказал он, с жалостью глядя на Фрэнси. — В следующий раз он ее просто убьет. Мы отправим ее в монастырь. Там милосердные сестры присмотрят за несчастной, и она некоторое время будет в безопасности. Что же касается меня, то я немедленно расскажу о происшедшем всему обслуживающему персоналу и после этого покину дом. Всякий, кто захочет последовать моему примеру, может это сделать. Я не стану больше работать на такое злобное чудовище, как Гормен Хэррисон, несмотря на все его богатство и жалованье, которое он мне платит.

Мисс Джеймс кивнула в знак согласия.

— Я раздобуду для девочки одеяло, мистер Мейтланд, а после того, как мы доставим ее в монастырь, я тоже уйду. Не имею ни малейшего желания оставаться здесь.

Глава 9

Через пару недель после бала в доме Хэррисонов Мейтланд появился в салуне на Пасифик-стрит, где работал Джош. На нем был костюм из твида, поэтому Джош не сразу узнал бывшего дворецкого, которого прежде видел только в черной визитке и полосатых брюках. Но Мейтланд сразу узнал Джоша по следам от побоев на лице.

— Похоже на то, что Гормен Хэррисон неплохо над тобой потрудился, — заявил он со знанием дела, разглядывая пластырь, закрывавший ссадину на голове у парня, синяк под глазом и распухший рот.

Джош поставил перед дворецким кружку с пивом на испещренную пятнами стойку и равнодушно пожал плечами.

— Он к тому же едва не убил собственную дочь, — добавил Мейтланд, с наслаждением отхлебывая из кружки.

— Свою дочь? Но она еще совсем ребенок и не сделала ничего особенного… просто плакала — вот и все.

— Я в курсе, что ты старался помочь ей, сынок, но она осрамила папашу перед всеми этими куклами из высшего света. Он ненавидит женщин, а дочь — больше чем кого бы то ни было. Хэррисон годами держал ее взаперти, и, поговаривали, оттого, что она была трудным ребенком и даже чуточку слаба на голову. Но, в конце концов, он потребовал обучить ее светским манерам, приодел и распустил слух, что дает за ней миллион долларов. Он готов был отдать ее руку любому, замухрышке с титулом. Мисс Фрэнси случайно услышала, как какой-то дурак распространялся на эту тему, и, естественно, расстроилась и сбежала. А теперь все знают, что ее нашли в объятиях лакея. И еще знают, что Хэррисон настолько разозлился, что избил дочь до потери сознания и сейчас она находится у ворот смерти.

Джош с недоверием уставился на дворецкого. Он был поражен.

— Это невозможно. Ни один, даже самый плохой, отец не в состоянии так истязать своего ребенка.

Мейтланд кивнул:

— Совершеннейшая правда, клянусь Богом. Я лично доставил ее в монастырь Милосердных сестер. Теперь за ней ухаживают они, но и у них нет особенной надежды на выздоровление. Хэррисон преподнес в дар монастырю небольшую сумму, но сам так ни разу и не проведал дочь. И я слышал, как он говорил сыну, что она больше не переступит порога его дома. Никогда. Разумеется, если останется жива.

— Если она умрет, ему придется все-таки приехать за ее телом, — Джош под конец не выдержал и с силой стукнул кулаком по стойке.

Мейтланд допил пиво и посмотрел на юношу со снисходительной усмешкой.

— Только не в этом городе, молодой человек. Гормен Хэррисон богат и влиятелен и, в сущности, заправляет Сан-Франциско. Люди, сродни ему, устанавливают здесь свои правила. А типы вроде нас с тобой вынуждены им подчиняться.

— Это все моя вина, — сказал Джош, надевая куртку. — Я пойду проведать ее прямо сейчас… Монастырь Милосердных сестер, так вы сказали?

— Да они просто не впустят тебя, парень, — бросил ему вдогонку Мейтланд, но тот уже выходил на улицу и не слышал его.

Милосердные сестры принадлежали к ордену, который занимался благотворительной деятельностью и заботился о бедных, больных и убогих. Сам монастырь располагался в небольшом белом здании с арками и маленькими оконцами чуть в стороне от Долорес-стрит. Монастырь окружали высокие стены, а тяжелые деревянные ворота надежно защищали его от проникновения мирской жизни. Но это не остановило Джоша. Переступая с ноги на ногу от холода, он настойчиво дергал за металлический прут, который заставлял звонить звонок за воротами, и с нетерпением ожидал хоть какого-нибудь ответа. Он дернул за прут снова и услышал звон, доносившийся откуда-то издалека. Потом послышалось шарканье, еще через какое-то время крохотное окошко в воротах приоткрылось, и за ним показалось лицо привратницы в высокой накрахмаленной наколке.

— Я пришел, чтобы навестить Франческу Хэррисон, — сказал Джош. — Мне необходимо повидать ее.

— К мисс Хэррисон посетителей не пускают, — едва слышным голосом прошелестела привратница.

— Но я уверен, что она захочет меня видеть, — настойчиво прокричал юноша.

— Вы ее родственник?

— Родственник? Да, конечно, — вдохновенно соврал Джош.

— Родственникам тоже нельзя ее видеть, — заявила сестра твердо и начала закрывать дверцу.

— Пожалуйста, не закрывайте, подождите, — он постарался приоткрыть дверцу снаружи. — Вы не понимаете. Я… Я — ее жених. Я люблю ее, видите ли, и она любит меня. Она не может умереть. Я ей не дам умереть. До тех пор, пока она меня не увидит. Пожалуйста, сестрица, я умоляю вас.

Он заметил колебание в лице привратницы и быстро добавил:

— Девушка хотела стать моей женой. Разве вы можете запретить мне повидать ее?

— Пожалуйста, подождите немного, — также тихо проговорила монахиня и направилась в глубь каменного строения.

Джош слышал шарканье ее обутых в сандалии ног, постепенно замершее в отдалении. Он походил туда-сюда, размахивая руками, чтобы согреться, — февральский холод давал о себе знать, а пальто у Джоша не было. Его пиджак из когда-то дорогого йоркширского твида почти совсем вылез, под стельки ботинок он запихивал газеты, чтобы хоть как-то защитить ноги от холода и сырости, а на его счету числилось ровно пять долларов. Но все это не имело никакого значения. Милая, красивая и такая несчастная Фрэнси находилась на краю гибели, и он должен был спасти ее.

Наконец Джош услышал, что монахиня возвращается, и попытался взглянуть за едва приоткрытое окошечко.

— Достопочтенная мать-настоятельница разрешает вам войти, — проговорила привратница, отпирая массивные ворота. — Она желает побеседовать с вами.

Содрав с головы кепку, Джош последовал за сестрой через мощенный булыжником двор и вслед за ней вошел в притвор монастыря.

— Достопочтенная мать-настоятельница просит вас подождать здесь. Она примет вас, как только сможет.

Монахиня неслышно исчезла сквозь скрытую в стене дверь, а Джош принялся нервно мерить притвор ногами. Это была небольшая комната со стенами, сложенными из грубого камня, и глиняным полом. В центре стояли простой дубовый стол и две скамьи с прямыми деревянными спинками, на одной стене висело вырезанное из дерева изображение Спасителя на кресте изумительно тонкой работы. Единственное окно располагалось на большой высоте, так что никто не смог бы заглянуть в помещение снаружи или выглянуть во двор изнутри. В притворе было почти так же холодно, как и на улице. Джош даже слегка застонал, представив себе Фрэнси в этом морозильнике. Девушка, подобная ей, привыкла к теплу, радостной жизни в красивом, красочном мире. И все это произошло по его вине! Он вдруг вспомнил о сестре Энни, оставшейся дома в Йоркшире, и подумал, что хорошо бы было, если б она вдруг оказалась здесь. Вот кто смог бы как следует ухаживать за мисс Франческой. Она кормила бы ее чудными супами, восстанавливающими силы, топила камин и взбивала подушки. Энни бы поставила ее на ноги очень быстро.

— Добрый вечер.

Джош вздрогнул от неожиданности и обернулся. Он и не заметил, что уже несколько минут находится в комнате не один. Мать-настоятельница, как и встретившая его монахиня, была одета в широкое серое бесформенное платье и сильно накрахмаленный белый чепец, отчасти скрывавший ее лицо. На веревочном поясе висели эбонитовые четки и связка серебряных ключей, на шее — массивная цепочка с золотым крестом.

— Это вы хотели увидеть мисс Хэррисон? — спросила она таким тихим голосом, что Джошу пришлось вслушиваться в каждое слово.

— Да, мэм, то есть я хотел сказать, достопочтенная мать. Видите ли, я в курсе того, что случилось с девушкой и через какие испытания ей пришлось пройти. Я люблю ее и верю, что в состоянии ей помочь.

— Мне очень жаль вас расстраивать, но боюсь, что мисс Хэррисон умирает. Мы просто хотим, чтобы она ушла в лучший мир в состоянии покоя и просветления. Даже отец отказался ее навещать по той же причине.

— Ее отец! — вскричал юноша, и лицо его исказилось от гнева. — Но ведь он и есть тот самый человек, который едва не убил ее.

В комнате на время установилось молчание, в продолжение которого настоятельница рассматривала посетителя из-под забрала крахмального чепца. Затем она произнесла:

— А почему вы так уверены в том, что сможете ей помочь, мистер э…?

— Эйсгарт. Джош Эйсгарт. Я помогу ей с помощью любви. Одной только любви. Той самой, которой Отец Небесный наградил всех людей.

В комнате опять повисла тишина. Джош устало опустил глаза и безнадежно уставился на свои руки, синие от холода. И вдруг услышал голос настоятельницы:

— Что ж, очень хорошо, мистер Эйсгарт. Господь наградил нас любовью, это правильно. Попробуем употребить ее на богоугодное дело. Пожалуйста, следуйте за мной.

И Джош с надеждой и нетерпением последовал за настоятельницей, которая беззвучно скользила по сумрачным извилистым коридорам, пока наконец они не оказались в лечебной палате, уставленной рядами больничных коек, окрашенных в серый цвет и покрытых алыми одеялами. Только две койки и были заняты: на одной лежала старая женщина, которая спокойно спала, а на другой — мальчик лет двенадцати. Его лицо было красным от жестокой лихорадки, а глаза с расширившимися от боли зрачками затуманились от страданий. Большая ширма отделяла часть палаты от остального помещения, и настоятельница предложила Джошу пройти туда. Там, бледная и исхудавшая так, что ее трудно было узнать, на складной металлической кровати лежала Франческа Хэррисон, не подавая признаков жизни.

Молодая сестра-сиделка, перебирая четки, в молчании сидела рядом, наблюдая за умирающей, и только тяжелое дыхание девушки нарушало торжественную тишину палаты. Джош непроизвольно опустился на колени у изголовья кровати и, сложив руки, стал молча молиться, едва осмеливаясь взглянуть на девушку. Когда же он, наконец, повнимательнее присмотрелся к ней, то заметил, что признаки приближающейся кончины уже стали проявляться на ее лице. Сестры подрезали светлые волосы Фрэнси, чтобы ей легче было переносить жар, под ее глазами залегли голубовато-серые тени, щеки впали, а бескровные губы превратились в тонкую щель, из которой с трудом вырывался воздух. Ее костлявые, безжизненные руки были сложены на груди крест-накрест, словно ее уже начали готовить к положению во гроб.

Повинуясь властному внутреннему голосу, Джош взял тонкую руку девушки в свои, красивые и сильные. Рука Фрэнси была холодна как лед, и Джошу едва удалось уловить слабое биение пульса.

— Фрэнси, — прошептал он, — Фрэнси, я пришел, чтобы помочь тебе. Меня терзает печаль, что с тобой так жестоко обошлись, но я клянусь тебе честью — больше никто никогда не обидит тебя. Я буду заботиться о тебе, и в том даю торжественную клятву тоже.

Он пробыл у ее постели довольно долго, продолжая разговаривать с ней, но так и не дождался ответа. Через час или около того он наконец покинул свой пост и отправился домой.

Он приходил навещать ее каждый день или два раза в день, если ему удавалось: рано утром, до открытия бара, и во время перерыва, перед началом вечерней смены. Но все оставалось по-прежнему. Она лежала без движения, глаза ее были плотно прикрыты веками, как будто Фрэнси опустила перегородку между своей, едва теплившейся жизнью и миром, так ненавидевшим ее, когда она была здорова. На губах ее также лежала печаль молчания — ей нечего было сказать людям, которые ее не понимали, а тело так вжалось в жесткие прутья неудобной кровати, словно хотело подчеркнуть, что другого места, кроме больничной койки, для него на земле нет. Джош понимал, что Фрэнси хочет умереть, поскольку смерть означала для нее освобождение от страданий, и не знал, что делать, поэтому он только разговаривал с ней, взяв ее руку в свои или нежно поглаживая ее лицо. Все время он шептал ей нежные слова и рассказывал о собственной жизни.

— Когда тебе станет лучше, Фрэнси, я заберу тебя к себе домой. На свете нет ничего прекрасней зеленых равнин Йоркшира, девочка, когда овечьи стада, разбредаясь вокруг, поедают нежную молодую травку. Эти тихие животные дают лучшую в мире шерсть. А потом ее прядут и ткут, превращая в знаменитые йоркширские ткани…

Тут Джош внезапно вспомнил о причине, которая заставила его бежать из дома на край света — в Сан-Франциско. Он тяжело вздохнул и добавил:

— Да, мы обязательно поедем туда. В один прекрасный день, когда я смогу вернуться домой снова.

Каждый вечер Сэмми убеждал Джоша, что тот поступает глупо.

— Ты же едва знаешь ее, — говорил он, делая длинный глоток из своей кружки с пивом и налегая грудью на стойку, чтобы Джошу было лучше слышно. — Эта барышня приносит несчастье. Ты уже потерял из-за нее работу и получил по физиономии. Разве недостаточно? Даже если она выживет, что мало вероятно, отец заберет ее домой, а потом упрячет в какой-нибудь медвежий угол, чтобы она не доставляла ему больше неприятностей. Ты — человек, который постоянно навлекает на себя различные напасти, впрочем, таким ты был всегда.

Тут Сэмми обычно с грохотом ставил на стойку пустую кружку, глядя, как Джош принимается застегивать куртку на все пуговицы, чтобы выйти в холодную дождливую ночь.

— Ты бы лучше послушал моего совета, Джош Эйсгарт, хотя бы потому, что отлично знаешь, как бывает, когда ты забываешь мои слова. Вспомни-ка последний случай.

А Джош в который раз думал о том, отчего два таких разных человека, как Сэмми и он, дружат вот уже много лет. Он, конечно, всегда любил Сэмми, а Сэмми, наверное, также относился к нему. Но надо признать, что они совершенно не понимали друг друга.

Тем не менее, в одном его друг несомненно прав, продолжал размышлять Джош, вытирая следы от влажных пивных кружек со стойки: мистер Хэррисон никогда не позволит Фрэнси жить по-своему. Даже если она и останется в живых.

— Что, Джош, опять размечтался? — Раздраженный крик владельца салуна вернул юношу к действительности. — Я, кажется, тебе уже говорил, парень, чтобы ты был немного порезвее. Предупреждаю тебя в последний раз. Иди-ка и обслужи вон тех клиентов, да пошевеливайся, а не то окажешься снова на улице, откуда я тебя подобрал.

Подстегнутый угрозой потерять работу, Джош бросился выполнять распоряжение хозяина, но слова Сэмми не выходили у него из головы. Он вспомнил, что произошло, когда он не воспользовался советом друга и поступил так, как сам считал нужным. Джош в который раз содрогнулся при мысли об их побеге, когда они мчались сквозь темноту и дождь, задыхаясь, выбиваясь из сил и дрожа от страха. Тогда Сэмми обещал помочь ему, и если бы не он, Джош никогда бы не добрался до Сан-Франциско и, вполне вероятно, его уже не было бы в живых. И уж точно, что он никогда бы не встретил Фрэнси. Да, он действительно слишком многим обязан своему лучшему другу — Сэмми Моррису.

Фрэнси знала, что не в состоянии открыть глаза. Не стоило и пытаться. Она словно продиралась сквозь вспышки яркого света, заполненные мягким шуршанием и слабым бормотанием каких-то тихих голосов. Так тихо шумел ветер в тополиных листьях на ранчо. Она даже подумала, что, может быть, она и в самом деле там, на ранчо, вместе с мамой, своей каштановой кобылкой и Принцессой. Ей было так спокойно и приятно, но стоило двинуться, как тело начинала раздирать боль, острая, как лезвие ножа. Потом она слышала, как кто-то стонет и кричит, и понимала, что это она сама. Как только боль стихала, Фрэнси снова оказывалась как бы вне времени и пространства, и ее опять обволакивал целебный, врачующий мир забвения.

Она слышала тихий голос, произносивший ее имя.

«Фрэнси, дорогая, — нежно уговаривал голос, — открой глаза. Сегодня такой чудесный день, Фрэнси. Посмотри, как светит солнышко…»

И еще она часто слышала голоса, которые молились за нее и просили Господа дать ей силы и мужество, чтобы жить дальше. Но ей не хотелось возвращаться к старой жизни. Эта жизнь ей нравилась куда больше. В ее новом мире не было грубых голосов, не было ненависти, жестокости и боли. Ее новая жизнь была сродни мирному, тихому сну, и ей хотелось спать и грезить вечно. Однажды вместо женских шелестящих голосов она услышала мужской голос.

«Фрэнси, — говорил он, — это Джош. Я тот самый лакей, который помог тебе, помнишь? Я пришел повидаться с тобой. Открой глаза, Фрэнси, и взгляни на меня…»

«Джош, Джош, Джош…» — пронеслось у нее в голове. Она уже слышала когда-то это имя. Думать и вспоминать не хотелось.

Веки казались ужасно тяжелыми, можно было подумать, что на них уже положили старинные медяки, как всегда делается при погребении. Возможно, она уже умерла и никогда больше не увидит света… никогда не увидит Джоша…

Внезапно груз, давивший на глаза, исчез, и она очень медленно и осторожно подняла веки. Получилось, как в театре, когда поднимается занавес. Дневной свет сразу же резанул ее по глазам, и она на какое-то мгновение почти ослепла и различала лишь смутные силуэты, хотя продолжала отчетливо слышать приглушенные голоса вокруг. Затем постепенно туман рассеялся, и она прямо перед собой увидела лицо. Прекрасное лицо доброго ангела.

— Джош? — прошептала она.

— Вот мы и проснулись, — сказал ангел, улыбаясь и с облегчением переводя дух. — А я уж думал, признаться, что теряю тебя. — С этими словами он нежно приподнял ее руку и поцеловал ее.

Глава 10

Фрэнси стала поправляться, ее щеки вновь окрасились нежным румянцем, она чуточку пополнела и с каждым днем становилась все крепче. Сиделки улыбались, глядя, с каким нетерпением она ожидает очередного визита молодого человека. Их также умиляла нежность, с какой она держала его за руку. О, его рука стала ее Ариадниной нитью, которая вывела Фрэнси из царства мертвых, когда все, даже доктора, прекратили бороться за ее жизнь. «Молодой человек оказался прав, — шептались сиделки. — С помощью любви, данной нам Господом, он совершил чудо».

Джош приходил каждый день. Иногда, получив жалованье, он приносил ей подарок — букетик фиалок, аппетитный персик, выращенный в теплице, или плитку нежного молочного шоколада.

— Ты не должен тратиться на меня, — не одобряла Фрэнси его расходов, — деньги нужны тебе самому.

Но он лишь улыбался своей прекрасной улыбкой ангела, подносил ее ладонь к губам и целовал.

Этот невиннейший поцелуй вызывал у Фрэнси целую бурю эмоций. После смерти матери никто больше не целовал ее, и она позабыла те чувства, которые испытывала, когда была любима и любила сама. Теперь же ей опять хотелось широко раскинуть руки и крепко обнять Джоша, как она когда-то обнимала Принцессу. Ей хотелось гладить его по лицу точно так же, как она на ранчо гладила морду каштановой кобылки Блейз, — ведь только к этим двум существам, не считая матери, Фрэнси была привязана в своей абсолютно лишенной чьей бы то ни было нежности и заботы жизни.

Но стоило Джошу уйти, как на ее лбу появлялась морщинка озабоченности, — сестры сообщили ей, что через недельку она уже настолько оправится, что сможет покинуть монастырь. Но куда же ей идти? Что делать дальше? У нее не было ни дома, ни денег, а единственный близкий ей человек, Джош; она знала это, сам едва сводил концы с концами.

На следующий день, когда они медленно прогуливались по монастырскому двору, она решительно заявила Джошу, что ей нужно найти работу.

Он покачал головой:

— Такие женщины, как ты, не работают, Фрэнси. Они рождены не для этого. — Джош даже улыбнулся при мысли о том, что Фрэнси станет трудиться, словно какая-нибудь прачка. — Готов спорить, что ты в жизни и яйца не сварила.

— Я могу научиться, разве нет? — храбро сопротивлялась Фрэнси. — Я могу стать прислугой на кухне, могу научиться готовить, накрывать на стол… да все что угодно.

— Но только не здесь, не в Сан-Франциско. Никто не примет на работу дочь Гормена Хэррисона.

— Я могу выучиться и работать сиделкой, как сестры в приюте…

— Тогда я больше тебя не увижу, Фрэнси.

— В конце концов, я умею шить и вышивать, по крайней мере, я занималась этим всю мою жизнь.

— Моя жена никогда не будет белошвейкой, — внезапно выпалил Джош.

Сердце Фрэнси на мгновение замерло, а потом застучало с бешеной силой. Она остановилась и вопросительно посмотрела на него.

— Твоя жена? — Она была уверена, что ослышалась.

— Ага, девушка, именно так я и сказал.

Фрэнси напряглась, но смогла произнести спокойно и с достоинством:

— Ты не должен чувствовать никаких обязательств по отношению ко мне. Я и сама как-нибудь проживу.

Джош притянул девушку за плечи и пристально посмотрел ей прямо в глаза:

— Но я никогда никого не любил до тебя, Фрэнси. Я хочу заботиться о тебе и сделать тебя счастливой.

И тут словно теплая волна нахлынула на нее. Она почувствовала себя снова маленькой девочкой, которая на ранчо дразнила гусей и носилась по траве босиком. Любовь к Джошу заставляла ее сердце петь и трепетать одновременно. А когда он нагнулся и нежно поцеловал ее в губы, больше всего ей хотелось, чтобы поцелуй длился вечно.

Когда через неделю Джош пришел, чтобы забрать Фрэнси из приюта, она встретила его одетая в коричневое шерстяное платье и грубошерстную куртку, которые ей выдали из благотворительного фонда монастыря. В руке она держала узелок со сменой белья, полученного из того же фонда. Единственная вещь, которая принадлежала ей по праву владения, была пара ботинок. На голову Фрэнси повязала простой шерстяной платок, и Джош сказал ей, что она выглядит точь-в-точь как подсобная работница на мельнице в Йоркшире.

Настоятельница благословила их и вложила в ладонь Фрэнси кошелечек из мягкой кожи, в котором было несколько долларов.

— Примите, дети мои, этот кошелек вместе с нашими благословениями, и пусть Господь направит вас и поможет вам в беде, — прошелестела монахиня на прощание.

Как только большие деревянные ворота монастыря закрылись за ее спиной, Фрэнси прикусила губу от унижения. У нее не было ничего своего, и даже одежда на ней была чужая. Ее переполнял справедливый гнев на отца и брата, и она, не сходя с места, дала себе слово сделать все, чтобы в один прекрасный день Хэррисоны ощутили себя униженными, подобно ей, впервые в жизни принявшей от людей милостыню. И еще она знала, что будет до смертного часа ненавидеть своего отца и сама память о нем станет ей ненавистна.

Заведение, в котором работал Джош, располагалось в четырехэтажном здании из кирпича и дерева, прямо у подножия Телеграфного холма. Салун был зажат между помпезным танцевальным залом «Венера» с левой стороны и знаменитым на весь город публичным домом «Голдраш» — с правой. Дела шли превосходно, поскольку пропустить стаканчик и перекусить заходили как любители танцев, направлявшиеся в «Венеру», так и клиенты шикарного борделя. А если принять во внимание еще и рабочих, трудившихся на продовольственном рынке за два квартала от заведения, то становится понятно, что хозяину Джоша не приходилось жаловаться на недостаток посетителей.

Фрэнси стояла на тротуаре и, улыбаясь, ждала, когда Джош расплатится с кучером кеба, на котором они приехали. Она вспоминала свои ночные прогулки и то, как с завистью принюхивалась и прислушивалась к звукам, доносившимся отсюда. Сейчас ей предстояло узнать, что представляет собой подобного рода заведение на самом деле. Джош снял ей комнату рядом со своей собственной и даже заплатил за нее. Она собиралась вернуть ему деньги, ведь было же у нее несколько долларов, подаренных настоятельницей, а потом она хотела все же найти себе работу — ведь что бы ни говорил Джош, нельзя постоянно рассчитывать на чью-то благотворительность.

— Так, значит, вы и есть Фрэнси Хэррисон?

Она в удивлении оглянулась и увидела темноволосого плотного парня, прислонившегося к двери. На нем был потертый твидовый пиджак, на шее болтался коричневый плотный шарф, а голову украшала кепка в клеточку, которую он даже не попытался приподнять. Фрэнси застенчиво улыбнулась и в свою очередь поинтересовалась:

— А вы, должно быть, лучший друг Джоша Сэмми Моррис? Он мне много о вас рассказывал.

— Может, так, а может, и нет, — отчеканил Сэмми, не ответив на улыбку Фрэнси.

Она подумала, что лучший друг Джоша не слишком дружелюбно настроен по отношению к ней, но тут подошел Джош и, обняв ее за плечи, произнес:

— Я вижу, вы уже познакомились с Сэмми.

По его лицу Фрэнси поняла, что ему это приятно, и сказала:

— Я ужасно рада познакомиться с Сэмми, так сказать, во плоти, после всего, что я о нем слышала.

Тот сморщил нос и, передразнивая ее, пренебрежительно бросил:

— Жутко приятно, не так ли? Что ж, должен сказать, что вам на время придется спуститься на землю, мисс Хэррисон. Этот притон не слишком напоминает ваш домик на Ноб-Хилл. Да и вся округа тоже.

— Фрэнси знает об этом, но на Ноб-Хилл возвращаться не желает, — ответил за Фрэнси Джош и, слегка оттеснив Сэмми от двери, провел девушку внутрь. В коридоре стоял застарелый запах стряпни и дезинфекции, и Фрэнси невольно сморщила нос, когда они стали подниматься по каменной лестнице, не прикрытой даже рогожей. Лестница оказалась довольно крутой, и когда они наконец достигли четвертого этажа, девушка почувствовала, что задыхается. Заметив это, Джош поддержал ее за талию, так что последние пять ступеней они преодолели вместе. Подойдя к двери комнаты, которую он снял для Фрэнси, Джош с гордостью распахнул ее настежь.

Замерев на пороге, Фрэнси во все глаза разглядывала свое будущее жилье. Хотя комната оказалась темновата, а потолок облупился так, что обнажилась каменная кладка, тем не менее, она выглядела значительно больше, чем ее старая комнатушка, и на большом окне не было железных решеток. В сереньком тусклом свете угасающего мартовского дня Фрэнси увидела также двуспальную кровать с панцирной сеткой, покрытую тонким клетчатым бумажным одеялом, видавший виды гардероб с одним недостающим ящиком, обшарпанный линолеум на полу, затертый коврик на нем и наконец пыльное кресло с красной плюшевой обивкой, которая местами полопалась, так что можно было наблюдать внутренности этого допотопного насеста. В углу притулился хлипкий колченогий стол, в самом центре которого возвышался кувшин для умывания. В кувшине красовался букет анемонов, поставленный туда Джошем в честь новоселья.

Фрэнси решила, что ее новая обитель великолепна. В ней было много воздуха, а большое окно вселяло надежду на то, что со временем будет и светло. Скромные цветы придавали комнате на удивление обжитой вид. Фрэнси почувствовала себя дома.

Джош с нетерпением смотрел на любимую.

— Ну как, хорошо? Я знаю, ты привыкла жить в большом доме, но это лучшее из того, что я мог себе позволить. По крайней мере, сюда не проникает шум из салуна. Ну а моя комната радом, поэтому тебе нечего бояться.

Фрэнси засмеялась от радости:

— Я ничего не боюсь, когда ты со мной, Джош. Сэмми мрачно созерцал эту сцену, стоя на пролет ниже их на лестнице.

— Эй, Джош, я отправляюсь на работу, — заявил он наконец, стягивая узлом шарф и застегивая пиджак на все пуговицы. — До скорого. — И даже не удостоив Фрэнси взглядом, он затопал вниз по ступенькам.

Фрэнси своим женским чутьем поняла, что Сэмми она пришлась не по вкусу, но Джош успокоил ее, признавшись, что его друг всегда так ведет себя с женщинами.

— Он привык, видишь ли, что мы с ним всегда вдвоем, так уж повелось с детства. И потом, он еще не встречал девушку, хотя бы отдаленно похожую на тебя, так что, когда вы познакомитесь получше, я уверен, ты ему понравишься.

Фрэнси не была столь уверена в дружеских чувствах Сэмми, но сделала вид, что разделяет точку зрения Джоша. Она, улыбаясь, расхаживала по комнате, не уставая любоваться своим новым домом.

— Вот здесь мы будем пить чай, — говорила она, проводя рукой по шершавой поверхности стола. — Нет, ты только взгляни, какой чудесный вид из окна — отсюда виден почти весь город.

Они принялись разглядывать потоки спешащих людей, двигавшихся взад-вперед по шумным улицам, и белых чаек в серо-стальном мартовском небе.

Фрэнси вдруг спросила Джоша:

— Ты так и не рассказал мне, как ты оказался в Сан-Франциско.

При этих словах тот отвернулся от окна, ничего не ответив. Фрэнси заметила его резкое движение и торопливо добавила:

— Не думай, пожалуйста, что я пытаюсь выведать твои секреты, просто Сан-Франциско слишком далеко от твоего дома, вот и все.

Джош мгновение колебался.

— Я приехал сюда на поиски счастья, как и мой отец много лет назад, — наконец медленно проговорил он.

— Твой отец?

— Да, Фрэнк Эйсгарт. Он приехал сюда тридцать лет назад, чтобы разбогатеть. Они были очень бедны — мои отец и мама. У нас в семье деньги не слишком-то водились. Только, пожалуй, тетушка Джесси имела кое-какие средства, да и то получила их благодаря замужеству. Она оставила после смерти сотню фунтов моей сестре Энни, а та отдала их нам с Сэмми, чтобы мы смогли купить билеты на пароход до Америки.

И Джош рассказал ей историю своего семейства, рассказал об отце и матери и о том, как отец отправился в Сан-Франциско и как вернулся оттуда, получив знания и деньги, которые позволили ему позже завести собственное дело.

— По крайней мере, так мне рассказывала сестра Энни, — закончил он свое повествование. — А она знает наверняка. Ведь она родилась первой и видела все собственными глазами. Она хорошая девушка, — добавил он с теплотой в голосе. — Энни была для меня все равно что родная мать.

Фрэнси вскочила с кровати, где она сидела, слушая рассказ Джоша, подбежала к нему и, крепко обняв, прошептала:

— Ты мне рассказал о себе все, и теперь я по-настоящему знаю, кто ты такой, а ты знаешь, кто я. У нас нет больше секретов друг от друга, — тут она рассмеялась. — Мы станем жить, как твои папа и мама, будем много работать и со временем заведем собственных ребятишек и построим домик, вроде вашей «Виллы, увитой плющом».

Постепенно жизнь Фрэнси потекла, как по расписанию: в десять часов утра Джош поднимался к ней наверх и будил поцелуем, после чего предлагал выпить чашку кофе и съесть хрустящую булочку, только что испеченную в итальянской булочной по соседству. Эти лакомства он всегда приносил с собой на подносе. Затем, по его настоянию, она оставалась в комнате и ждала, когда он закончит длинную дневную смену в баре. Но, несмотря на занятость, он всегда находил время, чтобы забежать к ней в полдень и принести порцию ирландского мясного рагу или тарелку тушеного мяса с пряностями — в зависимости от того, что в этот день готовили на кухне. Его смена заканчивалась в три часа, и к этому времени Фрэнси была уже одета и готова вместе с ним отправиться на прогулку. Джош подарил ей нежно-голубой шелковый шарф, чтобы девушка могла скрыть от нескромных взглядов свои остриженные в монастыре волосы, к тому же он хорошо защищал от пронизывающих мартовских ветров. Фрэнси повязывала шарф, и они отправлялись странствовать по Сан-Франциско, стараясь не забредать в те районы, где Фрэнси могли узнать.

Джош показывал ей город, в котором она прожила всю жизнь, но который так никогда и не видела по-настоящему.

Они взбирались на Телеграфный холм и наблюдали, как от вод залива поднимается белая масса густого тумана и медленно дрейфует в сторону города. Они смеялись, затыкая уши, когда какой-нибудь большой корабль на рейде подавал оглушительный сигнал, направляясь в открытое море. Они катались на фуникулере, рассматривая тюленей, устраивавших шумные сборища на скалах совсем рядом с портом, или следили, прогуливаясь по набережной, как огромные океанские волны медленно накатывались на пустующие в это время года пляжи, или восхищались роскошным отелем «Палас», самым большим в Америке, сверкавшим, подобно стеклянному айсбергу, когда весеннее солнце отражалось во всех его семи тысячах окон.

Чаще Джош улыбался, слушая, как Фрэнси беззаботно болтает о тех открытиях, которые они сделали совместно, но иногда, наоборот, шел рядом с ней молча, погруженный в собственные мысли.

— Что-нибудь случилось? — спрашивала она с тревогой, но он лишь пожимал плечами и отделывался ничего не значащими фразами вроде «да нет, все нормально, девушка», как будто говорить ему в этот момент было невмоготу. Временами, когда они находились вместе в комнате, он мог часами смотреть в окно, и глаза его при этом стекленели, а в них отражалось серое безрадостное небо. В другие минуты он страстно обнимал ее и нежно целовал, отчего все ее существо буквально пело от радости.

Время шло, и теперь она знала наверняка, что Сэмми Моррис ее не любит. Днем Сэмми работал на стройке подсобным рабочим, а вечера проводил в баре вместе с Джошем. Со времени первой встречи с Фрэнси возле салуна он не сделал ни малейшей попытки познакомиться с невестой друга получше. Тем сильнее было ее удивление, когда однажды вечером он нанес ей визит. Она, как обычно, стояла у окна, любуясь электрическим заревом над Сан-Франциско и бледной весенней луной, плывущей по небу, как вдруг услышала стук в дверь.

Фрэнси радостно бросилась открывать, надеясь, что это Джош, но вместо него с удивлением увидела на пороге Сэмми Морриса.

Его темные пронзительные глаза встретились с ее взглядом. Он снял кепку и произнес:

— Я прямо с работы. Мне нужно поговорить с вами, мисс Хэррисон.

Фрэнси застенчиво улыбнулась:

— Входите, пожалуйста. А почему бы вам не называть меня Фрэнси?

— Я здесь не для того, чтобы заниматься пустой болтовней, — неожиданно оборвал ее Сэмми. — Я хочу поговорить с вами о Джоше.

— Я понимаю. Мне известно, насколько для вас важна дружба с Джошем.

— Да уж, пожалуй, важней, чем эти ваши с ним слюнявые отношения, — заявил он, злобно блеснув глазами. — Настолько важней, что вы себе этого и представить не можете, мисс Хэррисон.

Его глаза переполняла ненависть. Он шагнул ближе, и Фрэнси почувствовала запах пота, исходивший от его одежды. Она даже заметила тонкий налет цементной пыли, припорошивший его кожу, и подалась назад, подальше от него. Ей вдруг захотелось, чтобы рядом с ней оказался Джош, но Сэмми очень удачно выбрал время для визита — до прихода Джоша оставался минимум час.

— Джош и я любим друг друга и собираемся пожениться, — нервно сказала она.

Сэмми изо всех сил сжал в кулаке свою кепку так, что костяшки пальцев побелели. До чего же ему хотелось изо всех сил ударить по этому глупому улыбающемуся лицу!

— А вы разве знаете его по-настоящему? — прорычал он. — Так, как знаю его я? Вы ему не нужны, так же как и все, которые пытались на нем повиснуть. Ему нужен настоящий друг, который бы заботился о нем и помогал ему, который пошел бы ради него на любую жертву, если потребуется. Джош ничего не сможет вам дать!

— Но он спас мне жизнь…

— И при этом едва не лишился собственной. Он, случайно, не рассказывал вам, как сильно избил его ваш отец? Ну, конечно же, нет. Возможно, он уже об этом забыл. Знаете, очень удобно жить, забывая о неприятном. Стоит спросить его о чем-нибудь подобном, как он сразу опустит глазки и скажет: «Нет, Сэмми, я не делал этого», хотя только что совершил поступок, от которого открещивается с невинным видом.

— Я не имею представления, о чем вы говорите, — испуганно прошептала Фрэнси. — Я люблю Джоша, и он любит меня, и мы собираемся пожениться, о чем тут спрашивать?

Тут он подошел к ней совсем близко, и его голос превратился в свистящий шепот, почти шипение:

— Ну, хорошо. Вы сами напросились на откровенность. Ответьте мне тогда, почему, по-вашему, Джош убежал из дома? С какой стати он оказался здесь, в Сан-Франциско? Вы думаете, что знаете о нем все, но я готов спорить, что есть вещи, о которых он вам и не заикался, но я расскажу: Джош скрывается от полиции.

Сэмми принялся нервно ходить по комнате, сжимая и разжимая кулаки и свирепо нахмурив брови. Его зловещий вид и топот тяжелых сапог по половицам настолько напугали Фрэнси, что у нее от страха подогнулись колени, и она буквально упала в плюшевое кресло.

— Но отчего он скрывается от полиции? — едва слышно спросила она.

Сэмми откинул голову назад и, в упор глядя на девушку полузакрытыми глазами, очень медленно, отчетливо выговаривая каждое слово, произнес:

— Потому что Джош Эйсгарт — убийца.

Фрэнси сжалась в кресле, как от удара, в ужасе уставившись на Сэмми. Она пыталась уверить себя, что он просто хотел испугать ее, в чем преуспел. Собрав всю свою волю и последние силы, она сказала ему дрожащим голосом:

— Я думаю, что вы просто ревнуете, вот и все.

Он, казалось, немного успокоился и задумчиво посмотрел на девушку.

— Я пришел, чтобы предупредить вас, — проговорил Сэмми. — Он уже убил трех женщин, и все они были молодые и хорошенькие, как вы. Он их зарезал. — Сэмми вытянул руку и коснулся пальцем ее шеи. — Ударил ножом в горло… как раз туда, где бьется пульс. Он говорил мне, что это самое удобное место. — Тут Сэмми выглянул в окно и показал на большую круглую луну, тускло блестевшую за стеклом. — И это происходит обычно в полнолуние. Поверьте, мисс Хэррисон, вам лучше больше с ним не встречаться. Убирайтесь-ка отсюда подобру-поздорову. Мой вам совет. И поторапливайтесь, у вас почти не осталось времени.

Фрэнси почти не сомневалась, что он сошел с ума, и чтобы не сердить его, сказала как можно мягче:

— Какой же вы друг, если говорите о Джоше такие ужасные вещи?

— Настоящий друг, — с горечью ответил Сэмми. — Но вам этого не понять никогда.

Фрэнси была так напугана, что боялась потерять сознание от страха, но, тем не менее, продолжала сопротивляться из последних сил;

— Я не в состоянии вам поверить. И я никогда не оставлю Джоша, запомните, никогда.

Она откинулась на спинку кресла и вздрогнула, заметив, что Сэмми сделал шаг по направлению к ней; он снова сжимал кулаки и кипел от гнева. Через минуту, правда, он постарался взять себя в руки и прошел мимо нее к двери.

— Только не говорите потом, что я вас не предупреждал, — бросил он, выходя из комнаты.

Фрэнси вскочила и мгновенно заперла дверь на ключ. Потом она прислонилась к двери всем телом, чувствуя, как сердце бешено колотится у нее в груди. Затем бросилась к окну и стала пристально разглядывать через стекло большую бледную луну, заливавшую город призрачным блеклым светом. Думая о том, что ей сказал Сэмми, она дрожащими пальцами нащупала ложбинку на шее, где бился пульс. «Он бьет ножом именно в это место, — сказал Сэмми. — Самое удобное место».

Фрэнси уселась на кровать и, завернувшись в одеяло, — от страха ее бил озноб — стала дожидаться Джоша.

Минуты медленно текли одна за другой, а одиннадцать часов все не наступало. Когда же наконец она услышала его шаги на лестнице, то, не выдержав, подбежала к двери, распахнула ее настежь и упала в объятия Джоша.

— Что случилось, детка? — спросил он, крепко прижимая ее к себе. — Ты трясешься, словно осиновый лист.

Фрэнси взглянула в его добрые серые глаза и поняла, что все сказанное Сэмми не может быть правдой, но плакать не перестала.

Джош поднял ее на руки и отнес на кровать. Потом прилег рядом с ней и крепко прижал ее к себе. Он гладил ее по коротким шелковистым волосам и поцелуями останавливал слезы, катившиеся по щекам, потом он поцеловал ее в рот и прижал к себе еще сильнее. Ей стало так хорошо, что она почти позабыла зловещего Сэмми Морриса и хотела только одного — оставаться в объятиях Джоша как можно дальше.

Его рука коснулась ее груди, и сердце Фрэнси едва не остановилось. Джош медленно расстегнул пуговицы на ее платье и принялся целовать обнаженное тело девушки. Фрэнси то бросало в жар, то она замирала, переполненная любовью и негой. Их тела слились в одно тело — одно на двоих, и Фрэнси наконец испытала, что значит быть любимой.

Если бы она могла думать в эти мгновения, она бы думала о том, что нет ничего естественнее, чем находиться в его объятиях, как нет ничего естественнее делиться с ним мыслями и обмениваться словами любви. Она была молода и невинна, и на свете в этот момент не было женщины счастливее ее.

На следующий день Джош радостно взбежал вверх по лестнице, держа в руках огромный букет нарциссов. Он нетерпеливо застучал в ее дверь.

— Открывай скорее, Фрэнси, это я, — позвал он и улыбнулся, услышав быстрые шаги за дверью.

Она распахнула дверь, и они целую долгую минуту смотрели друг на друга сияющими глазами. Джош думал, что в жизни не встречал более очаровательного существа — короткие светлые волосы Фрэнси светящимся шлемом окружали ее головку, сапфирового цвета глаза сверкали, и она улыбалась ему — нежно и чуточку застенчиво. А Фрэнси, в свою очередь, думала, что еще ни в одном взгляде не отражалась такая сильная любовь по отношению к ней — несчастному, запуганному ребенку, постепенно отогревающемуся под лучами теплого света, исходящего из глаз Джоша.

— Сюрприз, — сообщил он, вкладывая золотисто-желтые цветы в ее ладонь.

— О Боже, нарциссы! — воскликнула Фрэнси, зарываясь носом в желтые лепестки и с наслаждением втягивая тонкий аромат. — Нарциссы — цветы весны! — Она отложила букет и обняла Джоша за шею. — Спасибо, спасибо тебе за любовь!

Их губы слились в долгом поцелуе, а потом она прошептала, стыдливо опустив затененные длинными ресницами глаза:

— Я буду помнить вчерашнюю ночь до самой смерти. Поглаживая пальцами ее нежный подбородок, он поцеловал ее снова.

— То же самое скажу и я. Жаль только, что я не могу говорить об этом вечно — мне пора на работу, ведь я уже опаздываю.

Фрэнси облокотилась на перила, глядя, как Джош сбегает вниз по ступенькам. На нижней площадке он остановился и послал ей воздушный поцелуй, при этом солнечный луч, проникший сквозь мутное стекло, позолотил ее светлые волосы, и они на секунду вспыхнули, образуя вокруг его головы сияющий ореол — нимб. И она снова подумала, что он похож на ангела и олицетворяет все самое лучшее в ее жизни, в то время как Сэмми Моррис являет собой настоящее исчадие ада. Она нахмурилась, вспомнив о Сэмми, но тут же снова улыбнулась и вернулась в комнату. Какой богатой и насыщенной стала ее жизнь после знакомства с Джошем, несмотря на окружающую их бедность!

Сквозь открытое окно до Фрэнси доносился шум оживленной улицы — цокот лошадиных подков о брусчатку мостовой, зазывные крики мальчишек, продававших вечерние газеты, призывные возгласы уличных торговцев, предлагавших прохожим жареные орешки и сосиски с булкой; веселым аккомпанементом уличному шуму звучала музыка оркестра, игравшего в танцевальном зале «Венера», который располагался через дорогу.

В ожидании, когда пролетят часы вечерней смены и она вновь увидит Джоша, Фрэнси села пришивать пуговицы к его рубашке. За работой она вдруг вспомнила свое детство, проведенное в домашней тюрьме по воле ее жестокосердного отца. Она пожелала ему разорения и смерти и ни чуточки в этом не раскаивалась. Он украл у нее детство и юность, и она ненавидела его почти столь же страстно, как любила Джоша Эйсгарта.

Джош запаздывал. Стрелки круглого жестяного будильника с двумя металлическими чашечками звонка наверху сначала остановились на четырех часах, затем на пяти, но он не возвращался. Фрэнси впилась глазами в циферблат, отсчитывая в уме и часы и минуты, и когда наконец стрелки указали на шесть вечера, она не выдержала, повязала на голову шарф и торопливо спустилась в помещение салуна.

Бар был забит мужчинами в темных костюмах и шляпах, потягивавшими пиво или виски и читающими газеты в зеленоватом свете газовых ламп. Сигаретный и сигарный дым клубами поднимался к потолку, и во всем заведении стоял устойчивый смешанный запах мужского пота, табака и спиртного. Стайка женщин легкого поведения из соседнего борделя сидела за одним из столиков с мраморной столешницей. Они выглядели вызывающе в своих огромных шляпах с перьями и чересчур ярких платьях. Когда Фрэнси протискивалась мимо их столика, они как раз требовали у официанта очередную порцию джина, сопровождая заказ раскатами громкого смеха и двусмысленными шутками. Одна из сидящих за столом, мощная женщина с красными волосами, оглядела Фрэнси с ног до головы и издевательским тоном обратилась к подругам:

— Слушайте, кого здесь только не встретишь! Вот, к примеру, взгляните на эту жертву кораблекрушения.

Мужчины у стойки, как по команде, повернули головы и уставились на Фрэнси, а она, стянув потуже голубой шарф и стараясь не обращать на них внимания, пыталась отыскать глазами Джоша в толпе посетителей. Грузный мужчина, стоящий за стойкой и одетый в рубашку с короткими рукавами и фартук, обратился к ней, заметив ее ищущий взгляд:

— Ну, чего бы вы хотели, мисс?

— Извините меня, пожалуйста, — сказала девушка тихо, — но я хотела бы найти Джоша.

— Говорите громче, — крикнул толстяк, — я ничего не могу разобрать в таком шуме.

Она послушалась и повторила громче:

— Я ищу Джоша Эйсгарта.

Посетители с интересом продолжали разглядывать Фрэнси, а бармен, многозначительно улыбнувшись, проговорил:

— Джоша Эйсгарта, вы говорите? Жаль, но он уже ушел. Он закончил смену часа два назад.

— Закончил смену? — переспросила в недоумении Фрэнси.

— Именно так. К нему зашел его дружок Сэмми, и они вместе навострили куда-то лыжи.

Бармен снова принялся обслуживать клиентов, а Фрэнси отошла от стойки, не зная, что делать дальше.

— Парень оставил тебя с носом, так, что ли? — весело крикнула красноволосая женщина. — Не могу сказать, что осуждаю его. Если девчонка выглядит вроде тебя, нет ничего удивительного в таком обороте дела. Достань себе новое платье и новые… тут она прикрыла рот ладонью и что-то зашептала своим товаркам, отчего те прямо покатились от хохота.

Фрэнси была так расстроена, что не обратила внимания на краснолицего мужчину, сидевшего около стойки. Он пристально разглядывал девушку, когда она, стараясь не смотреть на подвыпивших хохочущих проституток, двинулась к выходу, он взял со стойки свою газету, бросил несколько монет бармену и быстро направился за ней следом.

Фрэнси бегом помчалась наверх в комнату Джоша (они снимали ее вместе с Сэмми) и забарабанила кулаками в дверь. Ответа не последовало. Она продолжала стучать, полагая, что Джош, возможно, спит или вдруг, к несчастью, заболел и не может подняться с постели. Она знала наверняка, что он никуда бы не пошел, не предупредив ее. По крайней мере, сегодня. Дверь оказалась не заперта, она толкнула ее рукой и вошла. Обе кровати были застелены, на спинке одного из стульев висел коричневый грубошерстный шарф Сэмми. Фрэнси зябко передернула плечами. Пустая комната выглядела неприветливой и чужой. В ней совсем не чувствовалось присутствия Джоша. Она прикрыла дверь и медленно направилась в свое обиталище, не имея ни малейшего представления о том, где находится Джош и вернется ли он когда-нибудь назад.

Час проходил за часом, и вечер постепенно перешел в ночь, а Джош все не возвращался. Фрэнси слышала пьяные крики запоздалых гуляк с улицы и раздражавшие звуки оркестра, доносившиеся из танцевального зала, и думала, насколько приятным казался ей уличный шум сегодня утром. Луна ярко светила сквозь стекло, и ее круглый глаз напоминал огонь маяка. В свете луны можно было различить циферблат часов, стрелки которых застыли на цифре три.

Ночь тянулась без конца и оказалась куда хуже любой из ночей, проведенных ею в одинокой комнате на Ноб-хилле. Тогда она еще не знала, что значит любить и быть любимой. В свете луны подаренные Джошем нарциссы выглядели словно бутафорские, которые вынесли на сцену, чтобы оживить театральный реквизит. Правда, сегодняшняя пьеса разыгрывалась не в театре, а в жизни, где слезы и страдания были самыми что ни на есть настоящими. Фрэнси закрыла глаза и вытянулась на кровати. Ей казалось, что жизнь по капле вытекает из нее, без Джоша ее существование теряло всякий смысл, и она знала, что если он не вернется, ей останется только одно — умереть.

Постепенно лунный свет начал тускнеть, подгоняемый начинающимся рассветом, и скоро солнце вытеснило на небе луну, а Джош все не приходил и не приходил.

Фрэнси по-прежнему лежала на постели без движения, опустошенная настолько, что не могла даже плакать. Было уже два часа пополудни, и с улицы доносились захлебывающиеся от возбуждения голоса мальчишек-газетчиков, кричавших: «Экстренный выпуск! Экстренный выпуск!» Она также услышала шорох и тихую возню, доносившиеся из коридора рядом с ее комнатой. Она вскочила и распахнула дверь, но никого не увидела. Под дверью лежал только номер экстренного выпуска, о котором горланили мальчишки на улице. Набранный крупным черным шрифтом, заголовок гласил: «В аллее у набережной зарезана женщина».

Фрэнси подняла газету, но сил читать дальше у нее не было. Она положила газету на кровать, и ужасный заголовок снова оказался перед ее глазами. Поверх черных типографских строк неровным почерком карандашом было нацарапано: «Только не говорите, что я вас не предупреждал».

Строчки запрыгали перед ее остановившимся взором, но теперь она упорно пыталась разобрать написанное в газете: «…только двадцать один год… с особенной жестокостью… горло перерезано…» — слова мелькали, никак не желая выстраиваться в предложения.

Фрэнси схватилась рукой за горло и застонала при одном воспоминании о добром улыбающемся лице Джоша, когда он говорил ей «до свидания, милая» всего сутки назад. Но этой ночью дома его не было. Все произошло именно так, как и предсказывал Сэмми.

Глава 11

1906

Рыхлый молочный туман наползал на город со стороны залива, обволакивая здания недавно построенных верфей и трогая влажными пальцами окна огромных домов на Ноб-Хилле. Его холодные прикосновения ощущали торопящиеся домой женщины, которые скользили темными силуэтами по пустынным ночным улицам, вздрагивая от малейшего шума и поминутно оглядываясь через плечо, словно каждую минуту за их спиной мог появиться убийца.

Фрэнси спала мертвым сном, каким спят только совершенно истощенные люди. Она не слышала, как открылась дверь, она даже не знала, что в комнате находится Джош, до тех пор пока не почувствовала прикосновение его руки и его дыхание на своей щеке.

— Какая холодная у тебя рука, — пробормотал он, — какая ты вся холодная, девушка.

Фрэнси так испугалась, увидев его, что не могла пошевелить ни рукой, ни ногой. Расширившимися от страха глазами она наблюдала, как он прошел по комнате и запалил газовую лампу. Потом проследовал к окну и долго смотрел на туман за стеклом, нахмурив брови и о чем-то размышляя. Затем Джош перевел взгляд на нее и вдруг заметил газету, лежавшую рядом на кровати. Он поднял газету и прочитал кричащий заголовок.

— Сэмми рассказал мне все, — рыдая, с трудом проговорила Фрэнси. — Я не поверила ему и сказала, что он все это придумал, потому что ревнует тебя ко мне. Но все случилось именно так…

Джош сел рядом с ней на кровать и, взяв ее за подбородок, внимательно посмотрел в глаза:

— Ты веришь ему, Фрэнси?

Она не отвела взгляд, хотя ей по-прежнему было страшно. Но по мере того как она смотрела на лицо человека, которого любила, человека, который спас ей жизнь, а вовсе не угрожал ей, страх рассеивался. От Джоша исходило только добро, даже милосердные сестры-монахини признавали это. Тем не менее, он всю ночь отсутствовал, а в это время…

Джош тихо спросил:

— Ты поверишь мне, если я признаюсь, что за всю жизнь не убил ни единого живого существа, даже маленькой мышки?

— Но Сэмми…

— Да, я знаю, он умеет убеждать. Я и сам много раз страдал от этого. Совсем еще малышами мы поклялись никогда не разлучаться и во всем поддерживать друг друга. «Толстый и тонкий» — вот как нас называли. И мы оба оставались верны нашей клятве…

С печалью в голосе он продолжал:

— Сэмми, наверное, поведал тебе, как мы скрывались от полиции? Тогда я не мог и не хотел верить, что мой друг совершил все эти страшные преступления, но сейчас у меня нет никаких сомнений. Вчера вечером он ввалился в наш бар и завел какой-то совершенно безумный разговор со мной — он говорил, что ты теперь все знаешь о моих якобы преступлениях. Я понял, что он побывал у тебя, Фрэнси, и испугался за твою жизнь. Потом он ушел, а я последовал за ним. Я шел за ним из одного бара в другой, из одного танцевального зала в другой танцевальный зал. Я заметил, что он танцевал с девушкой, но потом потерял из виду и его, и его партнершу. А вот теперь случилось это. Он самый настоящий безумец, — закончил Джош.

На всем его облике лежала печать жесточайшего горького разочарования. Он протянул руку и, указывая на газету, произнес:

— Пожалуйста, верь мне, Фрэнси. Убийца — Сэмми, а не я.

— Ну, конечно же, я верю тебе, Джош. Я всегда тебе верила, — воскликнула она с облегчением, и ее нежное лицо засветилось от любви.

Он принял ее в свои объятия и принялся целовать волосы, глаза, губы.

— Ты выглядишь утомленной, — мягко сказал он, — и я готов поклясться, что ты ничего не ела. Пойдем-ка в кафе.

Пока они рука об руку спускались по лестнице вниз, мысли о Сэмми и страшных убийствах, мучившие ее последние два дня, стали забываться и отходить в прошлое, подобно дурному сну, от которого хочешь избавиться. Фрэнси была настолько счастлива, что опять не обратила внимания на краснолицего грузного господина в шляпе, который отделился от толпы рядом с танцевальным залом «Венера» и последовал за ними на некотором удалении по направлению к Пасифик-авеню.

Она не знала также, что Сэмми Моррис слышал каждое слово, произнесенное в ее комнате, и стук закрываемой двери, когда они выходили. Дождавшись, пока они спустятся по лестнице, он быстро проследовал из своей комнаты в комнату Фрэнси. Злоба и отчаяние исказили его лицо, когда перед ним предстало зрелище разобранной и смятой постели, на которой недавно вместе лежали Фрэнси и Джош. Он заметил и брошенную на пол газету с кричащим заголовком. Он потрогал рукой большой складной нож, лежавший у него в кармане, и попытался представить себе, что происходило между Фрэнси и Джошем на этой постели ночью. Воображение услужливо нарисовало ему такую картину, от которой он буквально затрясся и побледнел. Раздираемый ревностью и злостью, он повернулся на каблуках и, нахлобучив на голову кепку, вышел из комнаты, с силой захлопнув за собой дверь.

Гормен Хэррисон в сопровождении своего младшего сына Гарри поднимался по ступеням Большого оперного театра Сан-Франциско, расположенного около Мишн-стрит. Сезон в опере начался не слишком удачно, но сегодняшний спектакль «Метрополитен-опера» должен был с лихвой возместить все издержки местным любителям пения, поскольку знаменитая труппа давала «Кармен» с великим Энрико Карузо, исполнявшим партию Хозе. Все, кто претендовал на то, чтобы играть хотя бы малейшую роль в жизни Сан-Франциско, собрались в театре. Гормен приветствовал знакомых рукопожатием или просто кивком головы, пока они с Гарри важно шествовали в свою ложу. Оркестр заиграл увертюру, огромные люстры стали постепенно гаснуть, и наконец занавес медленно поднялся. Блестящая публика, тихо переговариваясь, занимала места в партере и в ложах.

Спектакль и в самом деле оказался великолепным, но Гормен никак не мог сконцентрировать свое внимание на сцене. У него из головы никак не шли мысли о дочери. Он много раз убеждал себя, что все женщины одинаковы, но Фрэнси уж слишком походила на его собственную мать — проститутку из борделя собственного имени в Вирджиния-Сити. Память о мамаше не давала ему спокойно жить и жгла, как горячие угли. Доктора нашли у него язву желудка и обнаружили, что кровяное давление мистера Хэррисона иногда поднимается угрожающе высоко. Они советовали ему не волноваться и позабыть про неприятности, но Гормен был не в состоянии следовать советам врачей. Вот и теперь он нервно барабанил пальцами по обтянутому бордовым бархатом подлокотнику кресла, в то время как его глаза беспокойно рыскали по залу, погруженному в полумрак, стараясь поймать чей-нибудь любопытный взгляд. Но тщетно, за ним никто не наблюдал. В последнее время Гормена более всего волновал вопрос, что о нем говорят в городе и как далеко зашли сплетни, излюбленной темой которых стала его собственная дочь.

Он впился глазами в сына. Тот сидел, подавшись вперед и подперев рукой подбородок, ловил каждый звук. Гормен подумал, что вряд ли есть на свете что-нибудь, что было бы в состоянии испортить репутацию Гарри. Но тем не менее он, Гормен, не успокоится, пока не водворит Франческу в приют для умалишенных, чтобы она никогда больше не угрожала родовому имени Хэррисонов.

После спектакля Гормен повез сына на прием с шампанским, который давал сеньор Карузо для своих почитателей в отеле «Палас», а потом они отправились на поздний ужин, так что домой вернулись только в пятом часу утра. Привратник открыл двери даже раньше, чем роскошный автомобиль «стенли стимер» затормозил у подъезда, а дворецкий объявил, что мистера Хэррисона ожидает некий джентльмен.

— Я говорил ему, что вы будете очень поздно, но он сказал, что подождет. Он настаивал на том, что вы примете его.

Краснолицый господин маячил на заднем плане, прижимая широкополую шляпу к груди мясистыми пальцами. Гормен проговорил, обращаясь к дворецкому:

— Проведите его в мой кабинет, я буду там через несколько минут.

— Кто это, отец? — с удивлением спросил Гарри, разглядывая странного визитера.

— Отправляйся к себе, сын. То, что он должен мне сообщить, не предназначено для твоих ушей.

Когда отец скрылся в кабинете, а дворецкий вернулся к себе в комнату, Гарри на цыпочках спустился в холл и припал ухом к двери отцовского кабинета.

— Я засек девушку, сэр, как только она вошла в салун, что у танцевального зала «Венера», — услышал он голос краснолицего. — Я сразу увидел, что она полностью соответствует описанию. Она выглядела бледной и нервной, и у нее на голове был повязан шарф, но, тем не менее, я разглядел, что у нее светлые волосы и голубые глаза. Она интересовалась у бармена человеком по имени Джош Эйсгарт. Бармен сообщил, что означенного человека на месте нет, но я догадался, что упомянутый Джош Эйсгарт работает в салуне. Естественно, я последовал за ней и обнаружил, что она направилась вверх по лестнице, ведущей в меблированные комнаты, имеющиеся при заведении, они расположены на втором этаже прямо над баром. Я ясно выражаюсь?

— Да, да, — нетерпеливо ответил Гормен.

— После бармен сообщил мне, что Эйсгарт также проживает в меблирашках над баром, а кроме того, платит за комнату, предназначенную для некой особы женского пола.

Тут Гарри услышал, как отец с шумом втянул в себя воздух, а потом разразился потоком ругательств в адрес дочери, сопровождая их ударами тяжелого кулака по столу.

— Сегодня вечером, сэр, я наконец увидел их вместе. Они шли рука об руку по Пасифик-авеню, направляясь в кафе. После чего, сэр, они вернулись назад в меблированные комнаты в указанном салуне. Рука мужчины лежала на ее талии, сэр, и они вдвоем зашли в комнату девушки. Я подождал некоторое время, но мужчина из комнаты так и не вышел. Полагаю, что они и сейчас там, сэр.

— Я убью ее, — прорычал Гормен. — На этот раз я ее точно убью.

Гарри отпрыгнул от двери и спрятался под лестницей, ведущей из кабинета к парадным дверям. Через минуту он выглянул из своего укрытия и увидел, что краснолицый вышел из кабинета отца, с довольной ухмылкой засовывая в карман несколько крупных банкнот. Затем ночной сторож проводил его через черный ход на улицу.

Следом за незнакомцем в холл стремительной походкой вышел из кабинета отец. Его лицо, обезображенное гримасой ярости, пылало. В руке он сжимал пистолет, и Гарри понял, что он решил выполнить свое обещание и раз и навсегда разделаться с дочерью. Но Гарри знал, что даже Гормен Хэррисон не сможет безнаказанно убить человека. Он выскочил из своего укрытия под лестницей, бросился к отцу и с неожиданной силой схватил его за руку:

— Нет, отец, не надо… нет.

— Я убью ее, — прорычал Гормен. — Ты не представляешь себе…

— Нет, отец, я все знаю. Я все слышал. Но ты не можешь ее убить просто так. Это вызовет еще больший скандал, не говоря уже об ответственности. Лучше отстегай их кнутом, отправь в сумасшедший дом, как ты собирался. Тогда никто тебя не упрекнет!

Гарри осторожно забрал у отца пистолет. Потом он побежал в кабинет и аккуратно положил оружие в ящик стола, запер его, а ключ спрятал в карман. Затем, прихватив с собой кожаный поводок, бегом вернулся назад в холл.

— Вот, высеки их обоих, — сказал он жестко, протягивая кнут Гормену, — а уж потом мы придумаем, что делать с сестричкой дальше.

Гормен направился к выходу. У двери он остановился, чтобы с гордостью взглянуть на сына — высокого, красивого и трезво мыслящего молодого человека, — и сказал:

— Гарри, ты только что не дал мне совершить глупейший в моей жизни поступок. Ты сохранил ясный рассудок даже при таких печальных обстоятельствах. Спасибо тебе, мой мальчик.

Над городом разгорался рассвет. Воздух раннего апрельского утра был чист и свеж и содержал в себе обещание прекрасного весеннего дня. Гормен ехал в автомобиле по улице, когда часы на церкви Девы Марии пробили пять. Его мысли были заняты скандальным поведением дочери и ее любовником, поэтому он чуть не налетел на большой воз с капустой, запряженный лошадьми, медленно поворачивавший на Пасифик-авеню и оказавшийся внезапно на его пути. Гормен с силой нажал на тормоза и одновременно прогудел в клаксон. Лошади в ужасе отпрянули назад перед сверкающим автомобилем, перевернули воз и заодно сбросили на мостовую своего возницу. Человек лежал не шевелясь среди раскатившихся по всей улице кочанов капусты. Гормен окинул взглядом эту картину и обозвал несчастного идиотом, поскольку перевернувшийся воз, напуганные лошади и рассыпавшаяся капуста полностью перекрыли ему дорогу.

Рабочие с расположенного рядом продовольственного рынка кинулись на помощь, стараясь оттащить с дороги брыкающихся лошадей. Несколько человек склонились над бездыханным кучером и многозначительно качали головами, а один побежал за врачом.

— Проклятый дурень, — в сердцах проговорил Гормен, указывая на распростертого возницу. — Он едва меня не переехал. Ему следовало бы быть поосторожнее, управляя такой тяжелой подводой, ведь он мог меня убить.

— Похоже на то, что он убился сам, — проворчал рабочий, одетый в рубашку с короткими рукавами.

— Убился? — Гормен пожал плечами. — Надо благодарить Бога, что перед вами только один труп.

Вокруг стала собираться толпа, и он почувствовал себя неуютно под взглядами всех этих людей, которые с неодобрением рассматривали его шикарный автомобиль, белый галстук, фрак и другие видимые доказательства его богатства. Гормен взял с сиденья кожаный поводок и резко сказал, словно скомандовал:

— Я пришлю своего шофера забрать автомобиль. А если кто-нибудь из вас тронет его или испортит что-нибудь, то будет иметь дело с Горменом Хэррисоном.

Похлопывая кожаной плеткой по бедру, он пошел прочь, сгорая от желания отомстить всем женщинам на свете. Улица, по которой он шагал, была запружена возами и подводами, возвращавшимися с рынка, и он заодно обругал про себя всех возниц, которые, как ему казалось, не в состоянии управлять своими одрами, поскольку животные в упряжке вели себя кто как хотел, взбрыкивая, сбивая ряды, или просто перегораживали улицу тяжелыми колымагами. При этом лошади ржали, словно в один миг все они взбесились. Внезапно раздался странный громоподобный звук, и Гормен взглянул на небо, ожидая увидеть собирающиеся грозовые тучи, но небосвод был чист и невинен. Однако шум нарастал, подобно приближающемуся скоростному поезду, и Хэррисон снова посмотрел вокруг, на этот раз с некоторым беспокойством. Вдруг мостовая перед ним заколыхалась, вздыбилась, как морская волна, и бросила его на булыжник. Он попытался подняться и укрыться от разбушевавшейся мостовой в ближайшем подъезде, но тут шум перешел в грохот, и земля заходила под ним с такой силой, что он снова рухнул на камни мостовой. Стальные конструкции — скелеты домов — со страшным треском ломались, кирпичные стены на глазах распадались и рушились, сверху падали деревянные пристройки, мансарды и рассыпались на составляющие их элементы. Потом Гормен расширившимися от ужаса глазами увидел, как заколебалось многоэтажное здание прямо над его головой и стало медленно оседать, складываясь, как карточный домик. Стоя на четвереньках и подвывая от страха, подобно испуганному животному, он принял на себя десятки тонн кирпича и камня от расколовшегося дома, который, рухнув на тротуар, превратился в бесформенный могильный курган для мистера Хэррисона и для других, большей частью безымянных жителей города.

Фрэнси проснулась внезапно от ощущения надвигающейся беды. Джош мирно спал рядом, одной рукой обнимая ее и, казалось, защищая даже во сне. Она услышала страшный, постепенно нарастающий шум и, сев на постели, заткнула уши руками. Но шум все нарастал, переходя в немыслимый рев, и даже сама комната стала сотрясаться. Ваза с увядшими нарциссами упала на пол и разбилась. Джош, тоже проснувшийся, обхватил Фрэнси руками и прижал изо всех сил к себе. Было похоже, что земля трясется и шевелится под ними, комната ходила ходуном, а оконное стекло разлетелось на тысячи крохотных осколков. Стальные перекрытия лопнули, и все здание обрушилось. Так, лежа в постели, на которой они недавно занимались любовью, Джош и Фрэнси, не выпуская друг друга из объятий, низвергнулись с четвертого этажа прямо в подвал салуна, находившегося рядом с танцевальным залом «Венера».

Часть II

МАНДАРИН

Глава 12

1906

Лаи Цин был достаточно высок для китайца, чисто выбрит и имел пронзительные черные глаза, блестящие черные волосы и светлую кожу. Он носил синюю куртку со стоячим воротником, черные бумажные брюки и черные же полотняные туфли на веревочной подошве. Все его пожитки умещались в соломенной корзине за спиной. Он держал за руку маленького мальчика лет четырех.

Они медленно шли вверх по Стоктон-стрит в компании сотен других китайцев, спасавшихся бегством от землетрясения и огня, полыхавшего повсюду. Семьи двигались в полном составе с отцами во главе, следом, приотстав на два шага, поспешали жены, а за ними цепочкой семенили ребятишки, ухватившись за складку на блузе бегущего впереди, называвшуюся поросячьим хвостом, так что дети выглядели будто бы связанными одной веревочкой и оттого не могли потеряться. Все несли на себе, катили или тащили волоком различные предметы домашнего обихода — сундуки и корзины, заполненные древними свитками и картинами, горшки и блюда, детские колыбельки и птичьи клетки, стулья и табуретки. Все сгибались под тяжестью ноши, но старались не растерять свои пожитки.

Лаи Цин остановился на вершине холма, где до землетрясения находился угол Калифорния-стрит, и взглянул на то, что осталось от Сан-Франциско. Стена серого дыма закрывала весь город целиком, а снизу подкрашивалась оранжевым отсветом бушевавших пожаров. Огонь уже уничтожил почти все крупные здания, камень и мрамор горели, подобно дереву, а деревянные постройки превращались просто в пепел. Целые районы были разрушены до основания, и пожарные взрывали еще уцелевшие дома в отчаянной попытке перекрыть дорогу огню и спасти то, что еще можно было спасти. Но огонь уже зажил своей собственной жизнью и, вырвавшись на волю, с легкостью перешагивал через улицы и крыши. Он пожирал район за районом — монументальный отель «Палас» давно превратился в дымящиеся руины, как и большинство зданий на Маркет-стрит вокруг Русского и Телеграфного холмов. И вот теперь огонь перепрыгнул через Керни-стрит в китайский квартал. У его обитателей нервы были напряжены до предела, но люди вели себя дисциплинированно и сейчас молча стояли на холме, с восточной невозмутимостью прощаясь с горящими домами, в которых еще недавно жили.

Когда миновал первый, самый ужасный час землетрясения, горожане бросились выкапывать из-под обломков мертвых и раненых, но городской госпиталь был разрушен, а прочие больницы сильно повреждены. К тому же начались пожары, остановить которые не представлялось возможным. Лаи Цину казалось, что само небо было объято пламенем, и он знал, что к полуночи от всего китайского квартала останутся только кучки пепла.

Тем не менее, лицо его внешне оставалось бесстрастным, когда, взяв мальчонку за руку, он продолжил путешествие по Калифорния-стрит. Рабочие торопливо выносили предметы искусства и картины из старого дома Марка Гопкинса, который вдова миллионера превратила в школу изящных искусств и картинную галерею и передала в дар городу. Пока еще этот дом, как и другие роскошные дома на Ноб-Хилле, стоял неповрежденным, но огонь уже распространялся в угрожающей близости от них, несмотря на героические усилия пожарных.

Не слишком понимая, что делать дальше, китаец присел на ступени дома и посадил усталого малыша к себе на колено. Мальчик был плохо одет, его синяя рубашонка разорвалась, и он поглядывал вокруг черными испуганными глазенками. Лаи Цин дал ему рисовый колобок, но воды у него не оказалось, и малыш зашелся в беззвучном плаче, как будто испуг, поселившийся в глубине его узких глаз, навсегда отбил у него способности воспроизводить какие бы то ни было звуки.

— Не плачь, все хорошо, сынок, — утешал ребенка Лаи Цин. — Не горюй по папе и маме, теперь я буду о тебе заботиться.

Через некоторое время ребенок заснул, засунув большой палец в рот и сдвинув набок свою крошечную яркую шапочку, расшитую яркими лентами. Вот тогда Лаи Цин и заметил девушку.

Ее лицо было пепельно-серым, все в кровоподтеках и синяках, а сквозь шарф, которым она обмотала голову, виднелись запачканные кровью бинты. На ней были надеты старые юбка и блузка, и она казалась растерянной, но вдруг ее глаза вспыхнули — Лаи Цин догадался, что она увидела знакомый дом.

Фрэнси не подозревала, что за ней наблюдают. Она посторонилась, когда мимо нее проехал небольшой экипаж и остановился недалеко от их дома. Она видела, как с козел спрыгнул человек, а из экипажа вышел другой. Потом они аккуратно извлекли из кареты носилки и, старательно подтыкая одеяло вокруг лежавшего на них тела, понесли их ко входу в дом.

Ее глаза расширились еще больше, когда она увидела Гарри, стоявшего на пороге. Его лицо выглядело напряженным и бледным, а голубые глаза пылали от сдерживаемого гнева.

Она быстро подалась назад, в спасительную тень портика, и услышала, как брат скомандовал:

— Внесите моего отца в дом, пожалуйста.

Люди повиновались. Сквозь распахнутые двери Фрэнси видела, как они поставили носилки на большой дубовый стол в холле, после чего вышли, пряча в карманы полученные за работу золотые монеты.

Вокруг стола собрались слуги, а Гарри отдернул одеяло, и взорам присутствующих предстало переломанное и окровавленное тело Гормена Хэррисона. Его глаза уже остекленели, но, казалось, по-прежнему злобно взирали на мир, которого не могли больше видеть. Гарри поднял стиснутый кулак к сводчатому стеклянному потолку, полыхавшему оранжевыми и багровыми бликами от расширявшегося вокруг пожара.

— Это ты убила его, Франческа, — мстительно выкрикнул он. — Если бы он не отправился за тобой, то был бы сейчас жив. Тем самым ты убила его так же точно, как если бы вонзила в него нож. Но Бог свидетель, я увижу твою смерть, хотя бы это стало последним зрелищем в моей жизни.

Скрываясь в тени портика, Фрэнси дрожала. Она знала, что ее брат слов на ветер не бросает, и его ненависть, возможно, даже более велика, чем ненависть покойного. Если Гарри разыщет ее, то выполнит свое обещание.

Лаи Цин заметил тем временем, что к дому подкатил роскошный экипаж черного цвета, принадлежавший похоронному агентству, из него извлекли гроб с серебряными ручками и торопливо внесли в дом. Однако куда больший интерес, чем богатые похороны в разгар пожара, у китайца по-прежнему вызывала девушка, прятавшаяся в тени и наблюдавшая за происходившими в доме событиями. Она не обращала никакого внимания на быстро приближающийся огонь, хотя ветер уже доносил сюда жар от горящих внизу домов, а зловещее потрескивание предупреждало о грозящей опасности. Наконец Лаи Цин увидел, как из дома Гопкинса повалил черный дым, а сквозь крышу прорывались угрожающие яркие языки пламени.

Прижимая спящего ребёнка к груди, он поднялся, наблюдая и выжидая. Пожарные уже пробегали по улице, предлагая жителям покинуть опасную зону. Жители же ясно осознавали, что у пожарных нет никакой надежды на спасение как самих домов, так и сокровищ, собранных в них.

Фрэнси ощутила жар недалекого огня на собственной коже, но все еще была не в силах тронуться с места. Она наблюдала за происходящим в доме словно загипнотизированная. Вот спустя несколько минут Гарри снова отворил двери. Он выпустил на улицу кучку испуганных слуг и горничных, прижимавших к себе свои чемоданы и сумки, затем проследил, как конюхи выводят из конюшни лошадей, насмерть перепуганных все усиливающимся запахом дыма и всеобщей суматохой. В конце этой процедуры дворецкий в сопровождении полудюжины мужчин снова поднялся по ступенькам и вошел в дом. Фрэнси придвинулась поближе, стараясь разобрать, что происходит внутри, но не выходя, однако, на свет из спасительной тени.

— Следует ли нам выносить гроб, сэр? — спросил дворецкий, в то время как остальные торжественно обнажили головы.

Гарри находился у дверей. Он впился глазами в черный гроб, стоявший на массивном дубовом столе в холле, и отрицательно покачал головой.

— Этот дом был воздвигнут стараниями моего отца, и он по праву принадлежит ему, — сказал он с горечью. — Этот дом был памятником великому человеку, а теперь он станет его могилой.

Фрэнси вздрогнула, когда порыв горячего ветра пронесся по улице и достиг ее убежища. В отеле «Фаирмонт» со звоном вылетели стекла, и следом из пустых оконных проемов рвануло пламя.

В последний раз кинув прощальный взгляд на гроб отца, Гарри закрыл дверь и повернул в замочной скважине ключ. Фрэнси горящими глазами следила за тем, как он спустился по ступеням и пешком двинулся вдоль по Калифорния-стрит, сопровождаемый слугами.

Лаи Цин тоже не спускал глаз с Гарри, и когда тот скрылся из вида, китаец медленно приблизился к девушке.

Она продолжала неподвижно стоять на месте, словно ожидая чего-то.

— Пойдем со мной, — сказал Лаи Цин по-английски, но она даже не повернула головы. Озадаченный ее странным поведением, он взглянул в том направлении, куда напряженно смотрела она. Вся улица по соседству пылала, и у них оставалось не так уж много времени, чтобы спастись.

Фрэнси глубоко вздохнула, когда крыша дома, где она когда-то жила, начала дымиться. Потом послышался пронзительный свист, ярко вспыхнуло пламя, и через мгновение весь огромный дом горел, как факел.

Девушка медленно повернула голову и взглянула на китайца.

— Смотри, — тихо произнесла она. — Он горит. Проклятый дом гибнет. Я поклялась, что увижу его лежащим в гробу. И он лежит. Там, в доме.

Потом, не говоря ни слова, последовала за ним, и они вместе пошли вниз по улице, прочь от огня и дыма, навстречу надвигающейся ночи.

Глава 13

Стояло сумрачное апрельское утро, и по небу ползли тяжелые дождевые тучи. Они ползли так низко, что, казалось, едва не задевали за крыши. Энни глянула за окно и возблагодарила Господа, что на календаре четверг, а не понедельник, и выходило, что стирать сегодня не надо. Заодно можно было не мыть парадную лестницу — дождь вымоет. Энни захлопнула двери и стала размышлять, как распорядиться этим днем.

Коридор, застланный красным турецким ковром, выглядел безупречно; парадная гостиная, где никто никогда не сидел, за исключением больших праздников, была стерильно чиста. Кухня, где они с отцом проводили почти все время, сверкала. Верхний этаж также отличался совершенным порядком, но теперь пустовал. Во всем доме невозможно было найти ни грамма грязи, ни одной ненакрахмаленной рубашки. Поскольку был четверг, значит, вечером она испечет пастуший пирог. Ее отец за каждым днем недели закрепил определенное блюдо, в четверг же они всегда ели пастуший пирог.

Огонь уже ярко горел на кухне, и Энни сняла с крюка кипящий чайник. Затем достала заварной чайник из коричневого фаянса, всыпала в него немного крепкого черного чая и залила кипятком. Потом она села на свой стул, на котором сидела всегда уже в течение многих лет, и стала ждать, когда чай заварится.

Было еще рано, и отец спал. В эти утренние часы дом принадлежал ей одной. Энни обвела глазами свои владения. Теплая, чистая комната, которая заменяла ей весь мир последние десять лет, временами казалась уютной и удобной… ловушкой. Как обычно, она выглядела прекрасно: сверкающая решетка из начищенной желтой меди прикрывала облицованный зеленым кафелем очаг, деревянная каминная доска была обита красным бархатом. На ней стояли выцветшие семейные дагерротипы в серебряных рамках и круглая латунная ваза с тонкими деревянными лучинками, которыми отец раскуривал свою трубку. Рядом с вазой находилось чучело птички, прикрытое стеклянным колпаком. Энни перевела взгляд на бронзовые газовые рожки, затененные матовыми стеклянными абажурами, затем на любимое кресло отца, покрытое бордовым бархатом и слегка продавленное посередине от длительного пользования. Подголовник кресла закрывал вышитый белый чехол из льна, который она ежедневно меняла. Потом в поле ее зрения попали блестящий коричневый линолеум, покрывающий полы на кухне, и ковер с бахромой, вытертый и выцветший за многие годы, и простой сосновый стол, застеленный яркой клеенкой в красно-белую клетку, на котором она готовила пищу. Затем ее внимание переключилось на виндзорские стулья с гнутыми спинками, стоявшие возле стола, за которым домочадцы ели, глубокая раковина с нависающими над ней начищенными медными кранами, кухонный шкаф для посуды, уставленный белыми и голубыми тарелками и блюдами, а также сушилка для белья, на которой каждый день развешивались для просушки в теплом воздухе очага различные предметы туалета или постельные принадлежности. Большое окно выходило на мощеный внутренний двор, окруженный поникшими рододендронами и зарослями благородного лавра. Когда настанет лето, она вывесит за окно длинный деревянный ящик, в котором посадит яркие петунии и настурции.

Энни закрыла глаза и вздохнула. Никакой надобности озирать свои владения у нее не было — все вещи и предметы обстановки, любой штрих и любой домашний звук навечно отпечатались у нее в мозгу, как, например, знаменитые часы в футляре из красного дерева, мелодичный перезвон которых напоминал знаменитый Биг Бен, или легкий посвист чайника, постоянно подогревавшегося на крюке в камине, чтобы в любой момент можно было заварить чай и напоить озябших гостей, которые, правда, теперь совсем перестали заходить. Энни, словно музыкант, могла бы воспроизвести про себя шипение газа в осветительных рожках, гудение огня в камине, который топили ежедневно, и зимой и летом, чтобы держать большой очаг постоянно наготове для приготовления пищи. В эту мирную домашнюю симфонию Энни еще добавила бы щелканье вязальных спиц и сопение вечной отцовской трубочки, когда они вместе коротали вечер, укрывшись за тяжелыми бархатными шторами, пока не наступала пора говорить друг другу «доброй ночи» и идти спать, чтобы на следующий день повторить все сначала.

Она вздохнула. Прошел год, как уехал Джош, и не было минуты, чтобы она не вспоминала о брате. Единственная весточка от него пришла уже пять месяцев назад. Это была открытка с изображением салуна в Сан-Франциско, вложенная в хороший конверт из плотной бумаги. На обратной стороне открытки Джош написал: «Со мной все нормально, не беспокойтесь обо мне. Ничего дурного я не сделал. Прошу мне верить. Любящий вас Джош». Она читала и перечитывала эти строки тысячу раз. Джош оживлял этот невеселый дом, и она привыкла жить его жизнью, пока он был рядом. Когда он исчез, Энни скорбела о нем, как мать, потерявшая собственное дитя, и ни чуточки не верила во весь тот ужас, который о нем рассказывали. А говорить о нем гадости нашлась тьма желающих. Даже его братья поверили в то, что он убийца молоденьких девушек, и почти не приходили навестить сестру и отца, а их жены не пускали внуков к деду, словно опасались, что дурная слава Джоша ляжет и на них несмываемым позорным пятном на всю жизнь. С другой стороны, как оказалось, деньги Фрэнка Эйсгарта обладали для них притягательной силой. Каждый раз, когда Берти или Тед появлялись на «Вилле, увитой плющом», Энни заранее знала, какой разговор они заведут.

— Старик стал несколько слаб на голову, — говорил Берти. — Для нас лучше всего взять дело в свои руки, а то мы разоримся к чертовой матери! Он уже не в состоянии принимать какие-либо решения, как же нам строить дома, если он не говорит подрядчикам ни «да» ни «нет»?

Она знала, что Берти прав, но она знала также, что на словах, болея о деле, братья в действительности лишь мечтают прикарманить отцовские денежки. Но как бы там ни было, она не могла разрешить стоящую перед семейством Эйсгартов проблему, а отцу было попросту на все наплевать. Потому-то Энни и продолжала вечерами вывязывать бесконечные кофточки и чепчики из нежнейшей ангорской шерсти для постоянно увеличивающегося количества маленьких Эйсгартов — братья оказались необычайно плодовитыми. И только, как уже говорилось, имя Джоша старались громко не упоминать.

Из задумчивости Энни вывел звук шагов на лестнице, ведущей из отцовской спальни. Она быстро залила жирным свежим молоком овсяные хлопья и добавила щепотку соли. Потом повесила кастрюльку с кашей на крюк в очаге. Затем она нарезала тонкими ломтями белый хрустящий хлеб, который сама испекла день назад, и начала накрывать на стол, водрузив в центре горшочек с клубничным джемом и положив рядом с тарелкой старого Фрэнка свежую утреннюю газеты, хотя с тех пор, как в газетах впервые написали о Джоше, старик их не читал. Однако Энни по-прежнему покупала «Йоркширские новости» и прочитывала их от корки до корки, когда заканчивала очередной раунд добровольной и бесконечной домашней работы.

— Доброе утро, папа, — весело приветствовала она отца, отодвигая его стул из-за стола и наливая в чашку чай. — Овсянка будет готова через несколько минут. Может быть, нарезать ветчины или сварить парочку яиц всмятку для разнообразия?

Старик отрицательно покачал седеющей головой и опустился с громким вздохом на стул.

— Каши вполне хватит, — пробурчал он.

Фрэнк молча созерцал свою тарелку, а Энни устало перевела дух. Сколько раз она твердила ему, что, кроме Джоша, у него есть еще два сына, а у тех тоже есть дети — его внуки, что у него, в конце концов, есть собственное дело и деньги в банке. Наконец, она не уставала повторять, что Джош невиновен, но все без пользы.

— Когда парень совершает преступление вроде того, что совершил Джош, Бог его не простит. И я тоже, — сказал ей отец. И это были единственные слова, которые Фрэнк Эйсгарт произнес по данному поводу.

Сегодня, как обычно, он тоже отодвинул локтем газету в сторону, но заголовок, набранный огромными буквами, привлек его внимание. Он гласил: «Землетрясение страшной силы разрушило Сан-Франциско. Тысячи людей погибли в разбушевавшемся огне».

— Готов поклясться, не один дом из тех, что я строил, при этом развалился, — прокомментировал Фрэнк сообщение, накладывая клубничный джем в дымящуюся кашу.

— Это что же такое землетрясение, папочка? — спросила Энни, чрезвычайно удивленная его непривычной словоохотливостью за завтраком.

— Землетрясение, дочка, — это когда земля трясется, — коротко объяснил отец и, отодвинув от себя нетронутую овсянку, стал размешивать сахар в чае.

Энни стояла, наклонившись над камином, и поджаривала белый хлеб, наколов куски на длинную бронзовую вилку. Два кусочка, аппетитно подрумяненные, уже лежали на горячем кирпиче, обернутом чистой фланелью. Щеки Энни разрумянились от близости огня. Повернув лицо через плечо к отцу, она снова спросила:

— И где же она трясется?

— В газете же ясно сказано — землетрясение в Сан-Франциско. Да ты сама прочти!

— Господи! В Сан-Франциско, — вдруг сообразила Энни и, бросив вилку, кинулась к столу, схватила газету и принялась лихорадочно читать передовицу. Ее глаза постепенно округлялись от ужаса, лицо побледнело, и она схватилась рукой за сердце.

— Отец, — прошептала она наконец, — неужели это все правда?

— Натурально правда, — подтвердил Фрэнк, потягивая чай. — Вечно под этим городом что-то булькало, даже я помню, а ведь я был там четверть века назад.

— Ты не понимаешь. — Она опустилась на стул, закрыла лицо фартуком, чтобы он не видел ее слез, и представила себе Джоша в разрушенном Сан-Франциско. Возможно, он погиб под развалинами рухнувшего здания или сгорел, оказавшись в центре пожара. И она ничем не могла ему помочь, ее красивому, любимому и невинному Джошу….

Минуту спустя она вытерла слезы и взялась за газету снова. Отец по-прежнему сидел над своей чашкой с чаем и молча покуривал трубку, так и не прикоснувшись к еде. Клубы дыма привычно наполняли комнату, но сегодня Энни хотелось накричать на старика, сказать ему, что, возможно, в этот момент его сын лежит, раздавленный многотонной глыбой, или превратился в пепел. Но вместо этого она перечитала статью вновь.

В ней говорилось, что новости из Сан-Франциско поступают нерегулярно, поскольку все коммуникации и линии связи разрушены. Правительство штата Калифорния уже отрядило помощь в пострадавший город, да и все остальные крупные американские города в спешном порядке пакуют и высылают пищу, одеяла, одежду и деньги, чтобы помочь оставшимся в живых. Шеф пожарной команды города погиб при первом же толчке под рухнувшим на него зданием пожарной охраны. Магистрали, снабжавшие Сан-Франциско водой, тоже сильно пострадали, и пожарным не хватало воды, чтобы бороться с пламенем. Весь город полыхал в огне, и ничто не могло его спасти. Новенький, с иголочки, дворец Правосудия, обошедшийся налогоплательщикам в восемь миллионов долларов, превратился в прах, самый большой в мире сказочный отель «Палас» сгорел дотла, и даже находящиеся на некотором удалении от центра города дома богатейших горожан в районе Ноб-Хилла безжалостно пожираются пламенем.

Знаменитая оперная звезда Энрико Карузо уехал со всей своей труппой на специально арендованном для этой цели поезде еще до того, как пожары разгорелись по-настоящему. Тем не менее, того, что он увидел, ему было достаточно, чтобы назвать гибнущий город «адское местечко» и поклясться, что он больше никогда сюда не вернется. Когда прошел первый шок от сокрушительных толчков, горожане бросились на улицы, задаваясь единственным вопросом: «что делать?» Наступившая после толчков тишина притупила их бдительность, и люди стали готовить пищу в уцелевших очагах или просто на кострах. Но все главные газопроводы тоже были разрушены, газ вырвался на поверхность, что и вызвало одновременную вспышку множества пожаров в разных концах города. Положение усугублялось тем, что в Сан-Франциско не существовало продуманной системы противопожарной безопасности, кроме того, как уже говорилось, почти не было воды. Таким образом, уже к полудню того же дня в городе полыхало более пятидесяти отдельных пожаров, которые быстро распространялись, перескакивая с одной деревянной крыши на другую, набирали силу, и через несколько часов город превратился в одну гигантскую полыхающую топку. Поднявшийся ветер добавил в нее кислорода, и температура внутри огненного кольца возросла настолько, что плавились кирпичи и камни. «Сан-Франциско обречен вместе с тысячами и тысячами своих обитателей» — такими словами заканчивалась статья.

Энни позже не могла припомнить, как она пережила этот день. В четыре часа пополудни она спустилась бегом с «Холма Эйсгарта» и, добежав до угла, купила вечерний выпуск «Йоркширских новостей» в надежде, что положение в Сан-Франциско переменилось к лучшему. Но, к сожалению, газета писала, что огонь охватил к этому времени даже отдаленные районы города. Тем не менее, в огромных парках Сан-Франциско создаются временные палаточные городки для беженцев. Многие успели скрыться от огня, переправившись на паромах в Окленд, город-спутник, расположенный по другую сторону залива Сан-Франциско. Журналисты подробно описывали, какими способами граждане пытаются ускользнуть от опасности. Энни особенно стало жалко китайцев, бежавших из горящего Китайского квартала. Богатых и знатных женщин слугам приходилось нести на руках, поскольку их чрезвычайно маленькие ноги с детства изувечены специальными дощечками, и они не могут самостоятельно передвигаться. Обуянные ужасом Дети бегут вместе с родителями, прижимая игрушки к груди, в то время как старшие тащат за собой на веревках собак и кошек, несут клетки с птицами, картины и даже пианино — словом, самые дорогие для каждой семьи вещи, «хотя никто не знает, что случится с ними и с их пожитками в следующую минуту», — так заканчивался очередной репортаж.

Энни медленно двинулась домой вверх по холму. Она вспоминала те ночи, когда, стоя на коленях у кровати, она молила Создателя, чтобы нашлись, выплыли откуда-нибудь доказательства невиновности Джоша, тогда бы он снова вернулся домой, и еще она просила Господа сохранить здоровье и жизнерадостный характер ее младшему брату на чужбине. Поднимаясь по склону и рассматривая носки своих туфель, Энни уже совершенно точно знала, как ей поступить дальше, и обдумывала план действий в деталях.

Поздно вечером, когда Фрэнк, поужинав, угнездился в любимом кресле и, по обыкновению, молча глядя в огонь, принялся раскуривать трубку, она обратилась к нему:

— Отец, мне необходимо поговорить с тобой. Я решила кое-что предпринять.

— Гм, — пробурчал старик, даже не взглянув на девушку.

— Мне придется уехать, папа, — громко произнесла Энни заранее приготовленные слова.

Голова отца дернулась, словно он вышел из забытья, а рука автоматически извлекла изо рта трубку.

— Уехать? Да ты что, тронулась маленько, а? Не говори глупостей, Энни.

И Фрэнк Эйсгарт, решив, что разговор закончен, опять углубился в себя. Но Энни не собиралась сдаваться.

— Я решила разыскать Джоша, — настаивала она. — Видишь ли, отец, он уехал в Сан-Франциско, и я должна узнать, жив он или нет, а если мертв, то я прослежу за тем, чтобы его достойно похоронили на освященной земле.

— Убийцу никогда не хоронят в освященной земле! — прорычал Фрэнк. Его лицо приняло угрожающий багровый оттенок, и он яростно запыхтел трубкой, наполнив буквально всю кухню клубами синеватого дыма.

— Джош невиновен, — твердо ответила Энни. — Сэмми Моррис увез его отсюда с такой скоростью, что у него даже не было времени оправдаться. А полиция и знает всего-навсего только то, что сообщила им миссис Моррис, что Джош, дескать, стоял рядом с трупом.

Она взглянула на отца, но тот продолжал молча курить, глядя на огонь в камине. Вдруг она заметила слезу, скользнувшую по его морщинистой щеке и затерявшуюся в жестких седых усах. За ней последовала еще одна и еще…

— О Господи, отец, — беспомощно проговорила она, не представляя, как его утешить, поскольку ей и в голову бы не пришло подойти к отцу и обнять его, как она обняла бы Джоша. — Не принимай все так близко к сердцу. Помни только, что твой младший сын не убийца. Я абсолютно убеждена в этом, что бы ни говорил Сэмми Моррис.

— Он доконал меня, — пробормотал Фрэнк, не обращая внимания на слезы, текущие по щекам. — Наш Джош совсем доконал меня. Человек имеет право рассчитывать на своих детей. А ведь он был моим любимцем, ты же знаешь, хотя я старался этого никогда не показывать и ко всем относиться одинаково. Разве я мог ожидать, что на нашу семью свалится такая беда. Никогда…

Энни отвернулась, она не могла видеть его морщинистое лицо, по которому текли слезы, и дрожащие руки. Все это копилось в нем с тех самых пор, как уехал Джош. Фрэнк Эйсгарт впервые в жизни дал волю эмоциям, и это было лучшее для него в тяжелую минуту. Через некоторое время Энни сказала:

— Папа, я еду в Сан-Франциско, чтобы найти его. Я хочу смыть позор с нашего имени. Ты не умрешь, продолжая думать, Что твой сын убийца. Я хочу попросить у тебя две вещи. Первая из них — деньги, ведь мне нужно на что-то купить билет. Вторая же просьба — никому не говорить о поездке. Никто не должен знать, куда я отправляюсь и зачем.

Он посмотрел на нее, и каждая морщинка и складочка на его лице затрепетала. Впервые Энни жалела своего отца.

— Ты действительно решилась на это? — прошептал он. Энни кивнула.

— Тогда я завтра же раздобуду деньги. И это будет договорено только между нами. Никто другой ничего не узнает.

Она благодарно улыбнулась:

— А я обещаю, что верну честь нашей семье независимо от того, жив твой сын или мертв.

На следующее утро Фрэнк Эйсгарт впервые за последний год пустился в путешествие по улице. Соседи бросились к окнам и дверям, чтобы посмотреть на него. Они отмечали про себя, насколько он поседел и сдал, и громогласно обменивались впечатлениями. «Несмотря на все его деньги и процветающее дело, он превратился в настоящего старика», — пришли они наконец к неутешительному выводу и потеряли к Фрэнку Эйсгарту всякий интерес.

Салли Моррис, подурневшая и постаревшая, тоже высунулась из дверей и на всю улицу крикнула ему вслед:

— Удивляюсь, как вы осмеливаетесь прохаживаться перед нашими окнами после того, что сотворил ваш Джош. Еще и Сэмми потянул за собой. Это все вы и ваше богатство совратили моего парня, и Господь вам этого не простит!

Соседи затаили дыхание, заметив, как при этих словах Фрэнк споткнулся и едва не упал, но затем выправился и быстро пошел вперед, глядя прямо перед собой, как будто не слышал ни слова.

Спустя два часа они увидели, что он возвращается домой. Через некоторое время мимо них проследовала Энни Эйсгарт, и опять все головы повернулись ей вслед. Соседи недоумевали, куда это она направляется в такой спешке? Они пришли в еще большее изумлению, когда на следующей неделе к «Вилле» подкатил кеб и отвез Энни вместе с чемоданами и коробками на железнодорожную станцию. Заботу же о старике взял на себя Берти Эйсгарт.

Глава 14

Лаи Цин был озадачен. С тех пор как он встретил Фрэнси, прошло шесть дней, а она все еще не сказала ни одного слова. Она была доверчива, как дитя: когда он приносил ей пищу и говорил «съешь», она ела, когда он говорил «пойдем со мной», она шла, когда он говорил «жди здесь», она ждала. И он знал, что если в один прекрасный день не вернется, она так и будет сидеть и ждать — хоть целую вечность. Она не выказывала ни малейшей тревоги по поводу своего нынешнего состояния, как, впрочем, не интересовалась и положением остальных двухсот пятидесяти тысяч бездомных, живших в палаточных городках. Она просто сидела, держа мальчугана на коленях, и остановившимися глазами смотрела перед собой, не ощущая времени.

Лаи Цин перевел дух. Он стоял перед дилеммой. С одной стороны, он взял на себя ответственность за девушку, с другой — боялся, что она сойдет с ума от пережитого, а он был не в состоянии как следует ухаживать за ней. В конце концов, он всего-навсего бедный подданный Поднебесной, и у него хватает своих проблем, она же, судя по всему, — настоящая американская леди. И Лаи Цин решился.

— Леди? — Он осторожно наклонился к ней, стараясь не коснуться даже ее одежды. Это было бы прежде всего невежливо, а кроме того, спаситель не должен злоупотреблять своим статусом.

Фрэнси молчала.

— Леди? — повторил он опять.

Ее глаза цвета сапфира наконец остановились на нем. Он был абсолютно уверен, что она просто ждет от него очередного указания, и снова со значением вздохнул.

— Вам нужно находиться вместе с другими американскими миссис, — сказал Лаи Цин, доставая из секретного карманчика под блузой пятидолларовую бумажку и кладя ее девушке на колено. — До свидания, леди, — вежливо попрощался он, закидывая за плечи свою корзину, но она не произнесла ни слова ему в ответ.

Он взял мальчика за руку, и они отошли на несколько ярдов, но что-то заставило китайца оглянуться. Большая слеза ползла по щеке Фрэнси, оставляя на ней влажный след. Лаи Цин остановился, обуреваемый сомнениями. Во всем облике девушки сквозило такое щемящее одиночество, какое знакомо только совершенно отчаявшимся людям.

Лаи Цин опять подошел к ней и спросил:

— Шесть дней ты не плакала, теперь плачешь. Почему? Она покачала головой, и тут слезы потекли из ее глаз ручьем, а ручей постепенно превратился в полноводную реку.

— Я думала, что вы мой друг, — отрешенно прошептала она. — И вот вы меня покидаете.

— Моя не может быть твоим другом. Моя — бедный, несчастный китаец, а ты, — тут он посмотрел на ее дешевое платье, — американская леди.

Она терла глаза кулачками, стараясь приостановить поток слез, и он впервые заметил голубые тени у нее под глазами, нежную кожу и узкие слабые запястья. Его сердце сжалось от сострадания к ней, но он знал, что должен оставить ее с ей подобными.

Мальчик, терпеливо ожидавший рядом, сначала дергал Лаи Цина за штанину, а потом и сам заплакал за компанию. Китаец нежно потрепал его по голове, продолжая смотреть на девушку.

— Я бы очень хотела стать вашим другом, — вздохнула она.

Лаи Цин старательно обдумал вновь возникшую проблему, в то время как Фрэнси не спускала с него молящих глаз.

— Это будет очень трудно, — сказал он наконец.

— Хуже того, что я уже пережила, не будет.

Ее голос дрожал от горечи и слез, и Лаи Цин кивнул. — Тогда надо идти, — сказал он, закидывая корзину с пожитками за спину и беря китайчонка за руку.

Она поднялась на ноги и пошла за ними, чуть сзади, и Лаи Цину почему-то подумалось, что, если он скажет «мы пойдем на край света», она вот так же и пойдет следом, отставая на один шаг. Судьба взяла их жизни в свои руки.

Когда они прошли с милю, Лаи Цин остановился, чтобы купить поесть в маленькой лавчонке у дороги. Достав из секретного кармашка деньги, он отсчитал пятнадцать центов, а остальное аккуратно положил назад. Потом вынес из лавки тарелку горячего супа и несколько кусков хлеба с маслом. Фрэнси расположилась на куче камней, посадив ребенка, по обыкновению, себе на колени. Он прижимался к ней всем телом и обнимал ручонками за шею. Боги сотворили чудо. Она улыбалась.

— Кушай, — наставительно сказал Лаи Цин, втискивая жестяную тарелку ей в ладони. — Ты должна быть сильной.

Он следил за тем, как она ела суп, закрыв глаза и наслаждаясь, и с беспокойством думал, что у него осталось всего пять долларов. Это было все его состояние. Существовала, правда, книжка, выданная ему Китайским кредитным товариществом, где на его счету значилось сто три доллара и двадцать центов, но деньги, по-видимому, сгорели вместе с Сан-Франциско. Он вздохнул. Эти деньги он выиграл в маджонг. Это было все, что числилось за ним в прошлом. На эти деньги он рассчитывал в будущем. Однако его постигла неудача, и, тем не менее, он был жив и даже не ранен.

Благодаря тарелке супа, съеденного Фрэнси, на ее щеки вернулся румянец, походка стала тверже, и она даже взяла мальчика за руку, с улыбкой глядя, как он, быстро перебирая ногами, старается поспевать за взрослыми. Люди, попадавшиеся им на дороге, останавливались и сердито глядели им вслед, и Лаи Цин знал, что они не одобряли совместных прогулок белой женщины и китайца. Он понимал также, что им вместе нечего и соваться в лагеря для беженцев, расположенные в парках, и внимательно глядел по сторонам в поисках убежища. Когда они проходили мимо очередной придорожной лавочки, торговавшей палатками, он решил прицениться к ним и коротко спросил:

— Сколько?

Торговец посмотрел на него с презрением:

— Для китаезов — десять долларов. И это даже дешево. Лаи Цин молча повернулся и пошел прочь, чувствуя на своей спине подозрительный взгляд продавца. Становилось все темнее и темнее, было необходимо найти укрытие и побыстрее. Мальчуган совсем выдохся, и китаец взял его на руки. Как только темнота сгустилась окончательно, он наконец увидел то, что искал — полуразрушенный домик, к счастью, не развалившийся до основания во время землетрясения, как подобные ему домишки, в которых раньше жили ремесленники. Землетрясение, словно ножом, срезало верхушку строения, но первый этаж почти не пострадал. Дверь отсутствовала, и Лаи Цин вошел первым и огляделся. Полотняные шторы в шашечку трепетали на ветру, прикрывая окна без стекол. В центре гостиной стоял деревянный стол на тумбообразных ножках, наполовину скрытый мусором и осыпавшейся штукатуркой. Рядом с камином примостился диван, набитый конским волосом, а у стены валялся перевернутый комод, в котором каким-то чудом сохранились неразбившиеся тарелки, покрытые толстым слоем пыли. Лаи Цин внимательно осмотрел потолок — по нему шло несколько больших трещин, но в целом он выглядел относительно безопасно. По крайней мере, переночевать здесь можно было без особого риска.

Китаец подвинул диван поближе к стене и смел рукавом мусор с сиденья. Потом заявил с поклоном:

— Пожалуйста, садиться, леди.

Фрэнси с облегчением опустилась на диван, а китаец уложил мальчика рядом с ней. Потом он взглянул на нее и проговорил:

— Леди, моя китайца. Моя приехала в Америку без документов. Моя зарабатывает на жизнь игрой в карты и в другие игры. У меня нет прошлого, леди, и нет будущего. Моя имеет только сегодня. Так моя жила всегда, и так жила семья, в которой моя родилась. Моя ничего не может предложить леди.

Фрэнси внимательно выслушала Лаи Цина и пришла к выводу, что его жизнь ничем не отличается от ее собственной. Она кивнула в такт своим мыслям и ответила:

— В таком случае нам повезло — вам и мне. Землетрясение похоронило мое прошлое и лишило меня будущего. У меня, как и у вас, остается только сегодня.

— Может быть, к нам пришла удача после всех бед, — согласился он.

Мальчик спокойно заснул, а Фрэнси стала помогать китайцу в поисках хоть каких-нибудь покрывал или одеял, поскольку ночи стояли холодные, а огонь было запрещено разводить. Роясь в обломках и в мусоре, они ухитрились найти какие-то тряпки, после чего обессиленная Фрэнси свернулась клубочком рядом с китайчонком и сразу уснула. Лаи Цин укрыл ее потертым розовым стеганым одеялом, а сам, завернувшись в старые шторы, сел в углу и до рассвета не сомкнул глаз, охраняя их сон.

Фрэнси спала, а китаец думал о ней. Он вспомнил, как его поразила неприкрытая ненависть, которую он расслышал в ее голосе, когда они стояли и смотрели на пожар в большом доме на Ноб-Хилле. Лаи Цин знал, что она страдала, поскольку на собственном опыте испытал, что это такое. Всю свою жизнь он шел рука об руку с жестокостью, одиночеством, страхом и ненавистью. Тем не менее, когда она проснулась, он не стал ее ни о чем спрашивать. Он знал, что настанет день, когда ей захочется снять тяжесть с души и с кем-нибудь поделиться своими горестями, и тогда она расскажет всю правду без утайки.

На следующий день они продолжили путешествие, даже не оглянувшись на развалины домишки, где провели ночь.

— Куда мы идем? — спросил малыш на кантонском диалекте, держась за юбку Фрэнси.

— До следующей стоянки, — спокойно ответил Лаи Цин.

Он понятия не имел, где эта самая стоянка будет, но его ответ вполне удовлетворил мальчика, и он без жалоб потрусил дальше.

Они прошли совсем немного, когда встретили на пути очередной палаточный городок, разбитый, по обыкновению, в парке. Люди, расположившись на траве, болтали или читали газеты, в то время как другие стояли в очередях за бесплатными завтраками, которые отпускались с деревянных повозок. В воздухе носился запах горячего кофе и свежего хлеба, и изголодавшийся малыш требовательно дернул Фрэнси за юбку. Она встала в очередь за завтраками и за бумажными одеялами, которые также выдавались бесплатно. Они быстро поели, сидя на некотором удалении от толпы. Потом, накинув одеяла на спины, Фрэнси и мальчик двинулись за Лаи Цином, по-прежнему не имея ни малейшего представления о том, куда он их ведет.

Следующие несколько дней Лаи Цин заботился о Фрэнси, как о маленькой: он добывал для нее пищу, искал место для ночевки и в результате истратил все свои более чем скромные сбережения. Он не задавал вопросов, и говорили они редко. Но вот однажды ночью, когда они сидели у огня, разведенного посреди каких-то развалин, Фрэнси сама сказала:

— Я должна тебе кое-что рассказать.

Китайчонок мирно спал, а черный силуэт дымящихся руин Сан-Франциско четким прихотливым узором вырисовывался на фоне темно-синего ночного неба.

Фрэнси спрятала лицо в ладони, а Лаи Цин терпеливо ждал, когда она заговорит. Он чувствовал, что она хочет облегчить свою душу.

Китаец оказался прав. Слова полились из нее, как в свое время слезы, потоком, и она впервые назвала ему свое имя и имя своего отца — Гормен Хэррисон.

— Я вижу, что даже ты наслышан о нем, — с горечью заметила Фрэнси, увидев, как брови Лаи Цина удивленно приподнялись.

— Каждый в Сан-Франциско знает его, — ответил китаец, и его глаза стали непроницаемыми.

Она рассказала ему о том, как отец в течение всей жизни ненавидел ее, и о своем младшем братце Гарри.

— Если он когда-нибудь узнает, что я еще жива, то засадит меня в сумасшедший дом и там уничтожит, — сказала Фрэнси со страхом.

Потом она поведала ему о встрече с Джошем, и об их любви, и о том, как он спас ее, и как был красив ее избранник.

— И добр, словно ангел, — добавила она со вздохом. — Даже монашенки так считали.

Фрэнси вдохновенно повествовала своему молчаливому слушателю о Джоше и Сэмми, об ужасных убийствах, совершенных Сэмми в Англии и здесь, в Сан-Франциско, и о том, как Джош отказывался верить, что его друг — убийца, а потом понял, что это правда. И наконец она в отчаянии зарылась лицом в ладони, вспоминая, что случилось с ними в момент землетрясения.

— Внезапно мы стали проваливаться в бездну, и вокруг нас все рушилось. Казалось, что ночной кошмар происходит во сне. На мою грудь навалилось что-то очень тяжелое, а рот был забит пылью. Я задыхалась и никак не могла набрать в легкие достаточное количество воздуха. Потом, наконец, я смогла открыть глаза и сразу же попыталась отыскать глазами Джоша. Мы по-прежнему лежали друг у друга в объятиях, но по той тяжести, которая давила на меня, я догадалась, что он закрывал меня своим телом, подставив сыпавшимся вокруг обломкам не защищенную ничем спину. Немного света проникало в крохотное отверстие наверху, и я увидела, как огромная балка, пробив перекрытия, обрушилась на него и буквально придавила ко мне. Я слышала его тяжелое дыхание в сантиметре от собственного уха и попыталась выбраться из-под него, но он оказался слишком тяжелым, да еще сверху на него давил груз. Я чувствовала на своих губах привкус крови и не знала, его это кровь или моя. Но в одном я была уверена — необходимо было найти людей и позвать на помощь. Дюйм за дюймом я принялась медленно выбираться из-под Джоша. Не помню, сколько времени на это ушло, может, минуты, а может быть, и часы. Но, в конце концов, мне удалось освободиться и подняться на ноги. — Фрэнси помолчала минуту и продолжила свой рассказ. Казалось, она не могла остановиться.

— Я по-прежнему слышала хриплое дыхание Джоша и вспомнила, что так же дышала моя мать, когда умирала. Через некоторое время он начал стонать, и я заткнула уши ладонями, чтобы не слышать, как он страдает. Но я не могла просто так стоять и ждать, когда он умрет. Я попыталась приподнять балку, прижимавшую его к полу, но даже не смогла сдвинуть ее хотя бы на дюйм. Тогда я опустилась рядом с ним на колени и, приподняв за плечи, постаралась вытащить из-под давившего груза. Одно мгновение мне казалось, что у меня получится, но вот земля затряслась снова, и я, посмотрев вверх, увидела, как на нас падает часть каменной стены. Инстинктивно я отпрыгнула назад и, присев, закрыла голову руками. Вся каменная кладка обрушилась на него и почти совершенно его засыпала. Я снова бросилась к нему, не зная, что делать. Он лежал неподвижно, и мне сначала показалось, что он умер. Внезапно он приподнял голову и посмотрел на меня… — Задрожав всем телом, она взглянула на Лаи Цина, словно не решаясь вспоминать дальше, но потом собралась с силами и медленно проговорила: — Его лицо… лицо доброго ангела… превратилось в кровавую кашу, в которой тускло блестели обломки костей…

Лаи Цин молчал. Он не сделал ни малейшего усилия, чтобы успокоить ее. Он знал, что слова мало значат в этой жизни, и существуют вещи, которые невозможно вытравить из памяти, и человек хранит их в душе до самой смерти.

— Я замерла, — прошептала Фрэнси, — и продолжала беспомощно сидеть рядом с ним, слушая, как его дыхание становится все слабее и слабее… пока не прекратилось совсем, и тогда я поняла, что он умер. Я взяла лежавшее рядом одеяло и прикрыла его. А потом ушла, оставив его в этом каменном гробу.

Не помню как, но я оказалась на улице. На самом деле никакой улицы уже, разумеется, не было, только развалины кругом и обломки. Повсюду чернели дымы от начинающихся пожаров и бежали в разные стороны люди, только я не знала; куда… Я последовала за одной стайкой беженцев… кто-то помог мне… они забинтовали мне голову и дали одежду. Потом подвели к передвижному медицинскому пункту, который располагался на простой повозке, — ведь главный госпиталь города был разрушен до основания, и по улице метались уцелевшие больные, медицинские сестры и врачи. Я пошла прочь от толпы — вдруг я решила, что мне надо домой. Надо же было взглянуть, как обошлось землетрясение с семейством Хэррисонов. В глубине души я хотела, чтобы мой отец умер тоже.

Я двинулась к дому. Вы уже были рядом с ним и видели все, что там произошло. Мое желание исполнилось, — бесцветным голосом закончила она свое повествование и посмотрела на Лаи Цина, внимательно слушавшего ее исповедь.

Китаец понял, что она ждет его сочувствия, и торжественно сказал:

— Мое сердце разрывается от сострадания к тебе, сестричка. Но не твое желание убило твоего отца и разрушило твой дом. Твой отец похитил у тебя юность, а все свое достояние отдал сыну. Не ты убила его, так же как твой любимый погиб не по твоей вине. Все это судьба. Настало время, сестричка, брать свою судьбу в собственные руки. Ты должна позабыть, что еще молода и страсти бушуют в тебе, и взять судьбу за горло, чтобы она не относилась к тебе с презрением, столь недостойным тебя. Настало время научиться управлять колесницей, имя которой жизнь, и, не оглядываясь назад, двигаться дальше.

Фрэнси вытерла набежавшие на глаза слезы. Обхватив колени руками и нагнувшись вперед, она ловила каждое его слово. Она вглядывалась в него, словно видела впервые в жизни. Ее спаситель был уже не молодым человеком, хотя она и не смогла бы с точностью определить его возраст. Овальное лицо китайца очень украшали глубокие миндалевидные черные глаза, а твердая линия рта придавала ему решительное, целеустремленное выражение. Он был строен, даже тонок в кости, и на всем его облике лежала печать перенесенных лишений. Однако было в его лице неч


Источник: http://knigosite.org/library/read/34678


Чехол для кальяна

Чехол для кальяна

Чехол для кальяна

Чехол для кальяна

Чехол для кальяна

Чехол для кальяна

Чехол для кальяна